В ТО ЛЕТО в Москве Митрохин и не подозревал, как его драгоценные папки делят на части, рассылают и дотошно изучают в штаб-квартирах западных спецслужб. Вместо этого он с отчаянием наблюдал за тем, как ускоряется падение России в хаос, а ее моральные и экономические устои, казалось, рушатся. Он видел, как на улицах города появляются нищие, проститутки и наркоманы. Останавливались заводы. Урожай яблок тем летом так и остался несобранным, и их пришлось импортировать из Западной Европы. Российские лидеры обещали, что всё наладится, стоит лишь немного потерпеть. Но бюджеты здравоохранения и образования нещадно урезались. Страна, казалось, превращалась в циничное, коррумпированное и бездушное место. Повсюду плодились финансовые пирамиды и сновали лощеные мошенники в костюмах. Казалось, настал криминальный беспредел, причем бандитов зачастую невозможно было отличить от тех, кто стоял у руля. Тем летом было объявлено о планах выпуска «приватизационных чеков». Каждый должен был получить долю в государственных предприятиях в виде ваучеров. Неудивительно, что большинство людей поспешили как можно скорее продать эти хлипкие бумажки в обмен на что-то более осязаемое. Это позволило сформироваться новому классу собственников, которые скупили и ваучеры, и сами предприятия. В публичном пространстве также обострялась борьба за историю и наследие КГБ: велись споры о том, какие секреты следует сохранить, а какие — обнародовать. Никто и не догадывался, что один скромный архивист уже переправляет бóльшую их часть в Лондон.

Секрет своей работы — и Митрохин это понимал — ему рано или поздно придется разделить с близкими. Скоро придет время рассказать Нине. В Москве у нее была своя жизнь, карьера, друзья — гораздо больше, чем у него. Захочет ли она действительно со всем этим расстаться? Приходилось признать: уверенности в этом у него не было. Их семейная жизнь была далеко не простой. В то время как его карьера внешне выглядела чередой разочарований, карьера Нины процветала. Равноправие женщин было основополагающим принципом коммунистической системы. Это, конечно, не распространялось на присутствие женщин в Политбюро или на руководящих должностях в таких ведомствах, как КГБ, но тем не менее Нине было легче заявить о себе, чем ее мужу. Ее авторитет как ведущего отоларинголога ценился настолько высоко, что ей разрешали выезжать за границу с лекциями. В 1992 году, спустя много лет после того, как ее муж вышел на пенсию, она все еще изредка вела практику и работала. Кроме того, она работала врачом в больнице ЦК КПСС и как профильный специалист консультировала высокопоставленных лиц, когда её вызывали. Ему приходилось признавать, что в их союзе она была более образованной и успешной. Ее интеллект явно превосходил его собственный. Она изысканно одевалась и на дипломатическом приеме или коктейльной вечеринке смотрелась бы куда более естественно, чем ее муж. По мере того как развивалась ее карьера, дистанция между ними росла. Порой она посматривала на него свысока и относилась к нему несколько пренебрежительно. Куда делся тот идеалистичный юноша, которого она когда-то встретила? Перспективный молодой оперативник превратился в нелюдимого архивиста, зарывшегося в свои папки. Об этом дисбалансе вслух не говорили. Но теперь разговор, который, как он знал, ему предстояло завести, заставил бы вынести всё наружу. Последует ли она за ним или предпочтет уйти и сохранить прежнюю жизнь?

И, конечно, оставался Владимир. Это было самой сложной проблемой. Таинственная болезнь продолжала подтачивать его силы. Оба родителя отчаянно переживали за сына и стремились всячески его оберегать. Хотя болезнь сына и порождала натянутость в отношениях между ним и Ниной, их общая преданность сыну связывала супругов воедино. Они делали все возможное, чтобы найти ответы и хоть какое-то лечение, способное облегчить его состояние. Эти поиски были, по крайней мере, тем общим делом, в котором Митрохин действовал заодно со своей женой. Ради этого приходилось добиваться разрешений на медицинскую помощь за рубежом. Восточная Германия с ее превосходными больницами смогла помочь лишь отчасти. Но в конце 1970-х годов они всей семьей совершили удивительную поездку в Китай. Они отчаянно надеялись, что ему поможет какая-нибудь альтернативная терапия. Организовала поездку Нина. Подобное было крайне необычным делом в те времена, когда отношения с Китаем оставались натянутыми, а Культурная революция только-только завершилась. Но благодаря своим связям в медицинских кругах ей удалось потянуть за нужные ниточки. Митрохину, как действующему офицеру КГБ, требовалось разрешение на выезд, и оно было получено. Но это никак не помогло улучшить его состояние.

Владимир был уже взрослым мужчиной, а не ребенком, но болезнь недавно приковала его к инвалидному креслу. У него были хорошие друзья в Москве, в основном из университета, которые много для него значили. Он рано увлекся компьютерами и одним из первых стал выходить в сеть, пользуясь электронными досками объявлений (BBS), где завел новых друзей. Он был умен и сообразителен, но порой бывал подверженным хандре и раздражительным. Во многих отношениях, как вынужден был признавать Митрохин, сын больше походил на мать, чем на отца — в том числе и умом. К Нине он, безусловно, был ближе. Одной из его тайных горестей было то, что, несмотря на всю преданность отца, молодой человек не уважал его. Возможно, потому, что всё, что Владимир знал о своем отце — это то, что тот был функционером КГБ, и даже не каким-нибудь овеянным романтикой оперативником, а, по сути, скучным и замкнутым библиотекарем, которому с трудом давалось общение.

Но не была ли эта отчужденность вызвана еще и тем, что сын чувствовал: за всем этим кроется что-то большее? Несколькими годами ранее, когда Митрохин вовсю корпел над своими бумагами, случился один опасный момент. Как-то ночью на даче он достал очередные записи и, полностью поглощенный делом, разбирал их при свете свечи, когда его потревожили. Это был Владимир. Сын проснулся и вошел в комнату. Он спросил: «Что ты делаешь?» Как мог Митрохин объяснить, что идет на этот огромный риск — шаг, который со стороны выглядел как измена родине, — ради него самого? И как бы он отреагировал теперь?

Владимир вырос в советской системе, и у него никогда не было причин ставить ее под сомнение. Он мог не понять отца или не захотеть покидать свою страну и друзей. Но и бросить его здесь тоже было невозможно. Для любого молодого человека внезапное исчезновение родителей — и последующее известие о том, что они сбежали на территорию вчерашнего врага, — стало бы сокрушительным ударом, который заставил бы его почувствовать себя преданным, не говоря уже о возможных преследованиях со стороны государства. А в его состоянии оставить его одного было и вовсе немыслимо.

То, что столь многое из совершенного им делалось ради сына, было одним из тех секретов, которые Митрохин запрятал глубоко внутри. Он скрывал это даже от британцев и, возможно, даже от самого себя, по мере того как все сильнее зацикливался на своей квазирелигиозной борьбе с врагом. Но его нежелание делиться своей тайной жизнью означало, что приближается тяжелый и, быть может, опасный момент.