Теперь, все глубже погружаясь в архивные дела, Митрохин шел по следу зверя, спускаясь вслед за ним в самые глубины порока. Описывая это, он использовал выражение «идти по следу грязи». «Я не мог поверить в существование такого зла», — говорил он позже. Всю силу своего гнева он обращал на то, как враг осквернял человеческое достоинство. Мрачная суть чекизма — и то, что приводило Митрохина в такую ярость, — заключалась в том, что в самой его основе лежала необходимость предательства одного человека другим. Зверь разбухал, подпитывая культуру доносительства. Потребность доносить вдалбливалась в граждан с раннего возраста: школьник Павлик Морозов, убитый за донос на собственного отца, был возведен в ранг героя и примера для подражания. И к 1970-м годам КГБ выстроил вокруг осведомительства целую культуру. Это отличалось от репрессивного террора времен Дзержинского или Ежова. Вместо пуль и массовых расстрелов ставка теперь делалась на более скрытое, но всепроникающее присутствие в жизни общества.

Представьте себе студента, который просто обмолвился, что на Западе, возможно, все не так плохо, как рисуют советские СМИ, и у них есть чему поучиться. Кто-то из сокурсников тут же донесет на него. Наш студент, возможно, еще не был врагом государства, но существовала опасность, что он им станет. А его идеи могли заразить других. Поэтому его вызывают на так называемую «профилактическую» беседу. На ней сотрудники КГБ разъясняют, чем чреваты подобные вольные разговоры для его свободы и дальнейшей жизни. И вот на следующем собрании он уже восхваляет достоинства коммунизма и клеймит Запад. Все понимают, почему. В течение года за студентом будут пристально наблюдать информаторы из его окружения, чтобы убедиться, что он не отклоняется от курса. Если он оступится, его посадят. Даже если теперь он станет лояльным гражданином, его имя и его история все равно останутся в архивах с пометкой «политически неблагонадежен». Если он когда-нибудь попытается устроиться на работу, это обернется против него. На его жизни теперь стоит клеймо. Так папки с делами и разрастались. Каждый гадал, кто из окружающих может оказаться доносчиком и предать его.

Органы госбезопасности существовали не для расследования обычных преступлений, а для предотвращения преступлений политических и искоренения инакомыслия. Следить нужно было за всеми, и каждый был обязан помогать. Отказ от содействия — недоносительство — сам по себе мог считаться преступлением. Чекизм держался на взращивании информаторов — целой армии тайных помощников, пронизывавшей все слои общества. Они доносили на друзей, коллег, пациентов, жен, мужей, студентов, учителей, родственников и прихожан. На самом деле КГБ не был ни вездесущим, ни всемогущим, но его сила отчасти и заключалась в том, что люди не знали границ его влияния и того, кому вообще можно доверять. В представлении Митрохина на смену сталинским репрессиям пришел новый террор — менее жестокий, но куда более коварный.

Митрохин читал историю за историей, повествующие об этой грязи — истории не только знаменитых, но и забытых людей. Сильнее всего ранили мелкие истории предательства — например, о людях, которых принудили стать доносчиками. Там была история лидера еврейской группы в Одессе, который организовал движение против эмиграционной политики Москвы. Его арестовали за продажу заграничных часов и поставили перед выбором: стать секретным агентом в еврейской общине или сесть в тюрьму. Он выбрал первое. Были и те, кто принадлежал к религиозным группам, например к баптистам, и совершил какой-то проступок. Их могли скомпрометировать и склонить к доносительству, что в глазах Митрохина было особенно мерзкой грязью. У офицеров КГБ, подобно рабочим на заводах, существовал план по вербовке агентов. И, точно так же как на заводе, эти показатели можно было подтасовывать с помощью лжи или предоставления откровенной «липы». В результате все, о чем сообщалось и что ложилось в папки дел, раздувалось до невероятных масштабов — сначала самим информатором, чтобы доказать свою полезность, а затем и офицером КГБ, чтобы произвести впечатление на начальство.

Иногда человека делали осведомителем из страха или под угрозой компрометации, но Митрохин видел, что нередко это делалось ради личной выгоды. Например, начальник хотел получить повышение, писатель — опубликоваться, рабочий завода — получить более удобную смену, возможность поехать за границу или занять чужую квартиру. Коллеги и супруги, любовники и любовницы строчили доносы друг на друга, чтобы убрать с дороги соперника или просто неугодного человека. Вопреки всем разговорам о том, что Чекисты стоят на страже родины, зачастую люди использовали их лишь для сведения личных счетов и продвижения собственных интересов.

Митрохин испытывал глубокий гнев из-за несправедливости мира, в котором судьба человека могла тайно решаться спецслужбой, часто из-за чьей-то мелкой обиды или в погоне за выгодой. «Где бы и когда бы ни жили человек, семья, группа или общество, они обнаружат, что спецслужбы тоже там присутствуют, пусть и негласно. Они оказывают давление на человека и влияют на его судьбу».

Митрохин видел, что за чекистским фасадом со всеми его разговорами о защите родины скрывалась система, поощрявшая обман, мелкое честолюбие, безнравственность и предательство. Заявления о патриотизме и идеологии служили лишь прикрытием для борьбы за власть, личных амбиций и коррупции сотрудников КГБ и их агентов. Несложно понять, почему человек, который рассчитывал стать элитным разведчиком КГБ, но вместо этого был унижен и сослан в архив, испытывал особый гнев из-за того, как судьбы людей решались другими, зачастую остававшимися в тени. Он часто цитировал один стих из Библии: «Почему путь нечестивых благоуспешен, и все вероломные благоденствуют?» — спрашивал он. Другие преуспевали, а он потерпел неудачу. Возможно, кто-то из коллег на Лубянке несколько лет назад донес о его словах? В своей неудаче, как он считал, была повинна эта чекистская система.

Для Митрохина эта грязь доносительства была черным сердцем зверя, осквернявшим все, к чему оно прикасалось. Она проникала во все человеческие отношения, какими бы личными они ни были, делая каждого соучастником этой тьмы. «ЧК касалась всего, великого или малого», — говорил он. Его страна оказалась в рабстве у зверя, который становился сильнее, питаясь греховными помыслами людей и поощряя темные стороны человеческой души. Как можно было победить этого зверя и вырвать людей из его тисков? Ответ был один: выведя его на свет.

В мире, построенном на лжи, сохранение истины имело еще большее значение. Истина могла разъесть здание лжи и освободить отдельных людей, а возможно, и целые народы. Вот почему КГБ и государство так ее боялись. И вот почему она могла стать столь мощным оружием. Душа России была развращена. Ее можно было спасти, а грязь смыть только тогда, когда люди столкнутся лицом к лицу с реальностью собственного греха. Митрохин хотел, чтобы имена осведомителей стали достоянием общественности — как, например, имя утонченного библиофила из Ленинграда, который обзавелся широким кругом знакомств благодаря своей страсти к искусству, музыке и литературе, но при этом доносил на всех, с кем встречался. Митрохин занес его имя и адрес в свой архив. Или молодая женщина, которая, будучи студенткой, донесла на своего преподавателя за то, что тот хвалил перед студентами чехословацкий «социализм с человеческим лицом». Агент Татьяна втерлась в доверие к преподавателю, а затем привела сотрудников КГБ на квартиру, где нашли публикации самиздата. После окончания института Татьяну планировали направить на работу по иностранцам. Ее тоже, по мнению Митрохина, следовало разоблачить за преступления против человечности.

Разоблачение могло оказаться болезненным для тех, кто оказался доносчиком, особенно если на них оказывали давление. Но он верил, что это необходимо, так как только разоблачение давало им шанс очиститься. «Разоблачение чекизма, таким образом, так или иначе содержит в себе призыв к примирению; оно указывает и облегчает путь к покаянию, к очищению от грязи».

Им начал двигать духовный поиск.

Он понимал, что почти весь народ оказался под чарами зверя. И он также понимал, что виновен сам. В конце концов, в послевоенные годы он сам находился на Украине, а затем служил в самом КГБ. Возможно, утверждение о том, что столь многие оказались виновны, подпав под власть его врага, было для него одним из немногих способов объяснить, почему он сам поступил точно так же. Как он позже напишет: «Кто без греха и вины?»

Со временем Митрохин понял, что эта система исказила и осквернила не только историю отдельных людей, но и историю всей страны, верить в которую приучили целый народ. Однажды к Митрохину подошел коллега-архивист: «Хочешь посмотреть кое-что интересное?»

История в деле, которое ему показали, заворожила Митрохина и навсегда врезалась ему в память. «Она разоблачала такое нагромождение лжи, что у меня перехватило дыхание», — вспоминал он. Речь шла о событиях в Одессе на Украине во время Второй мировой войны. В советской мифологии, увековеченной в романах и телепередачах, партизаны и подпольщики храбро противостояли силам противника в городских катакомбах, совершая диверсии, пока их в конце концов не выследили и не уничтожили. Одну группу составляли советские разведчики из Москвы, другую — местные украинцы. Обе группы превозносили как героев, а созданный в их честь «Музей партизанской славы» привлекал толпы туристов.

Но дело, которое показали Митрохину, было результатом секретного расследования КГБ о том, что произошло на самом деле, и оно открывало совершенно иную картину. Два советских отряда на самом деле поссорились друг с другом и в итоге перестреляли друг друга в катакомбах. «Жалкий фарс бандитского сведения счетов длился три с половиной года и закончился гибелью всех причастных», — отметил Митрохин в своих записях по этому делу. И все же эту мрачную историю каким-то образом превратили в героическую сагу. «Когда одна версия событий намеренно искажается, закрадываются сомнения в правдивости других свидетельств и в достоверности самой истории как таковой», — размышлял он.

В повседневной жизни люди словно отключали критическое мышление — как в театре, здесь не следовало задавать лишних вопросов, иначе рухнуло бы само ощущение реальности. Но именно это, по мнению Митрохина, и было необходимо. Он хотел проткнуть этот пузырь нереальности, окружавший жизнь. «Подобные вещи нельзя скрывать. Нельзя оставаться невинным сторонним наблюдателем, потому что однажды все это выйдет наружу».

Правда была оружием — мечом, которым можно было разить и который обладал почти сверхъестественной силой. Он мог пробить любые доспехи. Именно это понимание заставляло государство прилагать столько усилий, чтобы контролировать правду, ограничивать потоки информации, стирать людей со старых фотографий, переписывать историю, подавлять писателей и художников, чьи пьесы могли содержать насмешку, и диссидентов, чьи откопированные бюллетени разоблачали реальное положение дел. То, как редко правду можно было увидеть или услышать, лишь усиливало ее магический ореол. Стоит нанести удар, верил Митрохин, и этот меч вонзится в самое чрево зверя. Его замысел состоял в том, чтобы выковать оружие, записав подлинную историю КГБ. Он оберегал правду. Но что он собирался делать с ней дальше? Ведь помимо злодеев в архивных делах ему предстояло найти и истории героев, ставшие уроком того, как тяжело идти против зверя.