КАЖДЫЙ ДЕНЬ МИТРОХИН погружался все глубже и глубже в бездну, читая и впитывая правду и ложь КГБ. И с каждым днем он все яснее видел своего врага, чей силуэт проступал из мрака. Теперь он, крестьянский сын, нашел способ ранить или, быть может, даже уничтожить его. И оружие это ковалось из крошечных клочков бумаги, которые он прятал в ботинок.

КГБ, возможно, даже в большей степени, чем другие бюрократические ведомства, держался на бумаге. Переезд всех архивов должен был занять целое десятилетие. Митрохин лично отвечал за контроль над переносом 300 000 дел с Лубянки в Ясенево — в секретный архив Первого главного управления. Каждое дело нужно было проверить индивидуально. Что в нем содержалось? Была ли там информация, все еще имеющая оперативное значение, или же она уже стала достоянием истории? Нужно ли его хранить и перевозить, или его можно отправить на архивное хранение, либо вовсе уничтожить?

На содержимое дел требовалось составить описи и картотеки, чтобы по прибытии их можно было разместить в надлежащем месте. Митрохин курировал этот трудоемкий процесс, лично осматривая и проверяя каждую партию. Все это можно было делать без посторонних глаз в одном из его кабинетов. Как только он завершал проверку, дела упаковывали партиями в опечатанные контейнеры. По утрам в четверг их отвозили в лес. Митрохин сопровождал их, как телохранитель, чтобы убедиться, что по пути их никто не вскрыл. Там их разгружали и переносили в новый архив.

Ни у кого другого, кроме самых высокопоставленных офицеров, не было подобного доступа ко всему архиву. Но ни у кого из них не было ни времени, ни желания проводить дни напролет, копаясь в этих бумагах. Это означало, что Митрохин увидит и узнает о делах зарубежных шпионов КГБ больше, чем любой другой человек, живой или мертвый.

К 1972 году положение Митрохина было уже достаточно высоким, чтобы он мог иметь собственный кабинет как в Ясенево, так и на Лубянке. Это имело решающее значение, обеспечивая ему возможность спокойно работать без посторонних глаз. Он начинал осторожно на Лубянке, опасаясь быть пойманным. Поначалу он пытался просто запоминать ключевые факты. Затем, приходя домой, он их записывал. Но вспомнить много деталей и быть уверенным в их точности оказалось трудно. Требовался лучший способ. Однако по своей природе он не был склонен к риску.

Он внимательно изучил систему безопасности. На Лубянке не было никаких специальных камер или сигнализаций. Охрана была далеко не такой строгой, как можно было бы подумать. Однажды в коридорах обнаружили заблудившуюся пожилую крестьянку. Она объяснила, что ищет детские игрушки. Ей объяснили, что игрушки продаются в универмаге по соседству. Охранник впустил ее, решив, что она уборщица. В другой раз на подоконнике нашли пьяного спящего мужчину. Никто понятия не имел, как он туда попал, да и сам он, когда его разбудили, ничего вспомнить не мог.

Тогда Митрохин начал писать крошечные записки. Он писал мелко и быстро. Мелким почерком, используя свой личный шифр — своего рода стенографию, — он набрасывал слова, обозначавшие кодовые имена агентов или названия операций. Это служило зацепкой для памяти, чтобы он мог восстановить все подробности позже. Затем он сминал эти бумажки и бросал в корзину для мусора. Таким образом, если бы в кабинете устроили обыск, он мог бы попытаться выкрутиться, заявив, что это его рабочие пометки, помогающие ориентироваться в системе архивации. И только в конце рабочего дня он доставал записки, плотно складывал их и засовывал в носки и ботинки.

В Ясенево рабочий день заканчивался в шесть часов вечера. В 18:15 служебные автобусы отправлялись в город. Это означало, что на выходах в один и тот же момент возникало столпотворение, когда сотрудники КГБ потоком устремлялись наружу. Это тоже было на руку Митрохину. Брать работу на дом никому не разрешалось, а приносить сумки в здание не полагалось без специального пропуска. Но охранники проверяли только портфели и сумки, которые люди несли в руках, и никогда не подвергали сотрудников личному досмотру. Они опасались, что кто-то попытается вынести целое подлинное дело. Оно было объемным, и спрятать его на себе было невозможно. Как только Митрохин понял, что досмотр в обоих зданиях минимален, он начал делать более подробные записи от руки на листах бумаги, которые прятал во внутренний карман пиджака, в брюки или даже прятал в газете. Как украсть архив? Медленно. Год за годом — таков был ответ.

«Они делают вид, что платят нам, а мы делаем вид, что работаем», — гласил старый советский анекдот. Но Митрохин трудился вдвойне, чтобы одновременно выполнять свою основную работу и собирать материалы для секретного архива. На первый взгляд он был лояльным советским офицером. Втайне же он совершал акт невероятного бунта. Он занимался тем, во что влюбился еще подростком: с головой уходил в архивы, папки, дела и документы, по крупицам воссоздавая прошлое. Он потакал своей профессиональной страсти, но — из чувства разочарования и краха иллюзий — использовал свой особый навык, чтобы подорвать изнутри организацию, в которой служил.

Большую часть документов, которые он видел, составляли довольно обыденные депеши из Первого главного управления в Политбюро и МИД. Они были менее интересными. Однако ему также попадались и некоторые оперативные дела Первого главного управления, включая личные дела сотрудников разведки, их переписку с Московским центром и подробные сведения об объектах, которых пытались завербовать. Он видел далеко не всё. Некоторые дела оставались для него недоступными из-за слишком высокого уровня секретности — например, касающиеся убийств. Текущие оперативные дела деликатного характера также хранились у начальников отделов или, если они были особо секретными, у начальника управления. А дела наиболее важных агентов — например, тех, кого вело управление контрразведки, — и вовсе не попадали в основной архив. Но он всё равно часто видел целые серии дел во время их транспортировки.

Копировать всё подряд у него не было времени. Из-за лавины материалов, проходивших через его руки, ему приходилось быть избирательным. Часто он выписывал лишь аннотации с обложек дел, где излагалась их суть и ключевые факты. Его работа превратилась в «колоссальный процесс фильтрации». Он фиксировал то, что казалось ему интересным и важным. И это, в свою очередь, меняло его самого, по мере того как его личные обиды и идеологические убеждения сливались воедино. Что происходит с человеком, который видит жизнь своей страны и угнетение её народа исключительно сквозь призму донесений информаторов и шпионов?

Некоторые дела он копировал целиком. Иногда из-за их очевидной важности. Но порой — из-за того глубокого личного потрясения, которое они у него вызывали. Он старался сохранять дисциплину при ведении записей. Но время от времени это становилось невыносимым. Внешне он казался безликим архивистом, серым человеком, затерянным среди папок, но чем глубже он погружался в работу, тем сильнее он терзался и тем одержимее становился. Под этой невозмутимой маской вскипали ярость, горечь и ненависть. Иногда, когда он делал свои заметки, гнев выплескивался на бумагу в виде размашистых каракулей на полях. Из слов, которые люди набрасывают на полях официальных документов, можно почерпнуть поразительно много. У Сталина одно-единственное слово могло означать смерть человека. У Митрохина были свои слова, которые он черкал на полях, когда не мог выносить увиденного. Одно из них — «Лжецы». Но было и другое слово, к которому он возвращался снова и снова. «Грязь».