В недавно открывшемся посольстве в Вильнюсе царила суматоха. Через два дня, в субботу 13 июня, здесь должны были впервые отпраздновать день рождения королевы — событие, которое традиционно является важнейшим для любого дипломатического представительства в мире. Для приема спешно доставали спиртное. Но сначала им предстояло заняться возвращением Ганнера.

В 9:30 утра Роберт и Джеймс уже ждали Митрохина. Тот появился на пороге прямо с ночного поезда. Он тащил за собой дорожную сумку, которая казалась еще больше предыдущей и явно была набита новыми архивными делами. Митрохин объяснил Джеймсу и Роберту, что опасался ужесточения пограничного контроля и хотел вывезти как можно больше, пока еще оставалась такая возможность. Но затем он огорошил их неожиданным заявлением. Он понял, что, как только передаст эти бумаги, может лишиться своего главного козыря.

Прежде чем двигаться дальше, он заявил, что хочет обсудить обязательства, которые они взяли на себя в апреле. Речь шла об убежище для него и его семьи. Таково было обещание. Такова была сделка. Может ли он на это рассчитывать? Разумеется, ответили ему. Но теперь он заявил, что хочет получить убежище как можно скорее. Это стало сюрпризом. В Лондоне исходили из того, что он сможет работать в качестве агента на месте еще года два. Внезапно об этом теперь не могло быть и речи. Выгадать еще два месяца его работы в Москве казалось делом почти нереальным. Роберт и Джеймс объяснили: они полагали, что побег состоится еще нескоро, и хотя договоренность в силе, для ее реализации потребуются планирование и подготовка. Разумеется, они передадут пожелание Митрохина в Лондон. И заверили его — возможно, не вполне искренне, — что не сомневаются в положительном решении.

Митрохин был недоволен и не скрывал этого. Заверения в том, что все, скорее всего, пройдет гладко, его не устраивали. Ему требовались четкие обязательства. Разговор вышел довольно резким. В очередной раз проявился сложный, требовательный характер человека, с которым они имели дело. Роберту и Джеймсу требовалось предложить нечто большее, чем улыбки и обещания. Оба офицера отправили в Лондон срочную шифрованную телеграмму с объяснением проблемы. Митрохин уезжал поездом позже в тот же день и требовал ответа.

Работать с Митрохиным было непросто. Именно так отзывались о нем те, кто находился непосредственно на месте событий. В Сенчури-хаусе этому вряд ли бы удивились. Обыватели могут любить шпионские романы и фильмы с их однозначными героями и злодеями, но люди внутри системы знают, что их мир устроен иначе. Им приходится иметь дело со сложными и трудными личностями. Но они еще не до конца понимали Митрохина и то, что им движет. А это было крайне важно.

Склонные к рефлексии офицеры МИ-6 могут всю карьеру задаваться вопросом о том, что именно заставляет мужчину или женщину выдавать секреты. В шпионском мире бытует поговорка, которую редко произносят вслух за его пределами, дабы не отпугнуть тех, от кого зависит их ремесло: «Перебежчики бегут, потому что они с изъяном». Или, говоря иначе, никто не предлагает выдать государственные тайны от хорошей жизни. Чтобы идти на риски, связанные со шпионажем, человек должен руководствоваться мощным стимулом, который при этом у каждого свой. Разгадать этот стимул, а затем использовать его в своих интересах — в этом и заключается суть игры.

Многие утверждают, будто ими движет благородное стремление спасти свою страну и послужить великому делу. Но за этим часто скрывается нечто иное. Иногда деньги. Иногда уязвленное самолюбие. Или затаенная обида. Так было и с Олегом Пеньковским, полковником ГРУ. Как и в случае с Митрохиным, американцы упустили его первое предложение, и в итоге он обратился к британскому бизнесмену, который вывел его на МИ-6. Британцы привлекли американцев и стали работать с Пеньковским совместно. Переданные им разведданные оказались одними из важнейших в истории, сыграв ключевую роль во время Карибского кризиса. Однако мало кто упоминал, что Пеньковский находился на грани психоза — склонный к риску человек, движимый глубокой ненавистью к своему армейскому начальству. Его обошли по службе, и он жаждал мести. В какой-то момент его желание уничтожить тех, кто, по его мнению, обошелся с ним несправедливо, зашло так далеко, что он спросил своих кураторов, не могут ли они раздобыть для него небольшие ядерные заряды, чтобы он мог заложить их вокруг штаб-квартиры военной разведки в Москве. Он использовал западных шпионов, чтобы отомстить. А они использовали его, чтобы заполучить секреты Москвы. Так велась эта игра. Пытаться совладать с требованиями и ожиданиями агента, одновременно удерживая все дело на плаву ради извлечения максимальной пользы, — это настоящее хождение по канату.

Впрочем, агенты не всегда честны в своих мотивах, предпочитая прикрывать низменные побуждения маской идеализма. Да и для многих из них истина бывает слишком запутанной и сложной, чтобы в ней разобраться. Где заканчивается обида и начинается идеология? Где сходятся личное и политическое? Со временем мотивация может меняться. И люди порой сочиняют истории как для других, так и для самих себя, лишь бы не смотреть правде в глаза. Но когда вы садитесь с ними в одной комнате, понимание того, что привело их сюда, имеет жизненно важное значение для того, чтобы решить, настоящий перед вами человек или фальшивка, как долго вы сможете работать с ним и вообще удастся ли вам сохранить ему жизнь.

Митрохин был человеком целеустремленным, но совсем иного склада, как постепенно начали понимать британские разведчики. Его мотивация казалась куда более загадочной. Он был догматичен и бескомпромиссен, почти наивен, словно им двигало некое квазирелигиозное или духовное убеждение. Деньги, похоже, не играли роли. Самолюбие — возможно, но не в привычном смысле. Семья, судя по всему, много для него значила. Но присутствовала и глубоко укоренившаяся ненависть. И сам характер того, что он предлагал, тоже отличал его от других шпионов, передававших лишь горсть документов или служебные сплетни из КГБ. Это был человек, который годами шел на огромный риск, делая выписки из самых секретных дел КГБ. В этом чувствовалась одержимость, преданность делу и, возможно, какая-то странная, замкнутая в себе безрассудность. Зачем вообще он на это пошел?

Когда его спрашивали, у него был наготове простой ответ, избавлявший от необходимости раскрывать всю историю целиком: «Я считал это своим долгом. И перед человечеством, и как русский патриот». Истина же была куда сложнее.

В собственном представлении старик со временем стал видеть свою жизнь и работу как духовную борьбу со злыми силами, овладевшими его страной. Страх был той зловещей энергией, которая оживляла гниющий, громоздкий труп Советского Союза. Он хотел вбить осиновый кол в сердце своего врага. Сделать это можно было, лишь освободив людей с помощью правды. Но как он пришел к такому пониманию? Не было какого-то одного момента, ослепительной вспышки или внезапного откровения. Вместо этого был долгий путь — с крутыми поворотами, тупиками и ложными следами, путь, на котором постепенно разрасталось зерно гнева и обиды. Объяснить это было непросто. Но началось все в конце 1956 года, когда его сослали.