В НАЧАЛЕ 1956 года было созвано специальное собрание его отдела, куда вызвали и самого Митрохина. Новости, которые предстояло услышать офицерам КГБ, были шокирующими — это было политическое землетрясение, отголоски которого будут ощущаться еще долгие годы. Только что, в феврале, завершился XX съезд Коммунистической партии — событие, ради которого делегаты со всей страны собрались в Кремле, чтобы выслушать планы на будущее. Теперь же Первому главному управлению КГБ зачитывали официальный отчет о том, что произошло за закрытыми дверями на специальном заседании. В зале Верховного Совета Хрущев выступил с тем, что впоследствии назовут «секретным докладом». Он начал с напоминания товарищам о том, что еще сам Ленин беспокоился об опасности культа личности и замечал у Сталина определенные «отрицательные качества». Теперь можно было открыто сказать, что Сталин отошел от истинных революционных принципов, в том числе от коллективного руководства. Он прибегал к крайним методам репрессий, отчасти из-за своей «болезненной подозрительности». Более половины делегатов XVII съезда в 1934 году были арестованы. Дела фабриковались, а признания выбивались под пытками.

Хрущев изложил обвинения против человека, которому сам преданно служил. Основное внимание уделялось «массовым злоупотреблениям» в отношении партии, а не народа. Коллективизация и последовавший за ней голод, унесший миллионы жизней, осуждению не подверглись. Это могло подорвать сами основы советской власти. Тем не менее предъявленный в тот день список обвинений все равно поражал воображение. Были уничтожены видные партийные деятели. «Дело врачей» оказалось сфабрикованным. Под сомнение были поставлены даже заслуги Сталина как героического полководца в годы войны. Он проигнорировал данные разведки о нацистском вторжении 1941 года, из-за чего война обошлась гораздо большей ценой и затянулась дольше, чем могла бы. Когда спустя четыре часа Хрущев закончил, раздались продолжительные аплодисменты, но вместе с ними пришло и осознание того, что незыблемый доселе фундамент советской власти только что содрогнулся. Доклад так и не был опубликован официально, но его краткое содержание разослали по партийным комитетам по всей стране. Высвобождались силы, совладать с которыми самому Хрущеву окажется крайне непросто.

В течение двух дней в отделе КГБ, где служил Митрохин, обсуждали, что все это может значить. В одних кабинетах доклад просто зачитывали, а прения сводили к минимуму. Но в других, как у Митрохина, представилась беспрецедентная возможность действительно высказать всё, что думаешь. Начальник отдела вынес свой вердикт: «Сталин был бандитом!» Всего несколько лет назад за такие слова его бы расстреляли. Кто-то соглашался открыто, кто-то — тише, все еще испытывая страх. Митрохин был среди тех, кто не побоялся высказаться. Однако никто уже не понимал, где теперь проходят границы дозволенного. Для наиболее убежденных коллег-Чекистов Митрохина такой поворот оказался невыносим. Понимая свою причастность к тем самым «злоупотреблениям», которые теперь осуждались, некоторые из них выбросились из окон Лубянки.

Тень Сталина так и не рассеялась. Он превратил Советский Союз в индустриальную и военную сверхдержаву, которая победила нацистов и соперничала с Западом. Но сделал он это ценой террора, голода и репрессий. В поездах люди тайком продавали самодельные календари с портретом Сталина на каждой странице. Кое-кто сохранял почти религиозную веру в человека, чей образ так долго довлел над ними. Но для других низвержение идола обернулось еще более глубокой утратой веры. Человек, которому поклонялись, был не просто сброшен с пьедестала — он оказался чудовищем. Идеализм прошлых десятилетий, когда строительством социализма и борьбой с фашизмом можно было оправдать любые поступки, был разрушен. Во что же теперь оставалось верить? Как можно было верить тому, что тебе говорят? После крушения идола остались лишь цинизм и растерянность. Смятение царило даже среди элиты КГБ и его агентов за рубежом.

Для Хрущева процесс, известный как десталинизация, был сопряжен с риском. Но по своей природе он был человеком, готовым рисковать. Он верил, что умеренное дистанцирование от прошлого позволит реформировать страну, догнать и перегнать Запад, сохранив при этом власть Коммунистической партии. И у Митрохина затеплилась надежда на то, что перемены возможны. Но он, как и другие внутри системы, со временем понял, что все не так просто. Грехи сталинизма нельзя было свалить на одного лишь Сталина.

В конце концов, кто возглавлял партию на Украине, подписывая документы на отправку в лагеря — а зачастую и на смерть — тысяч своих соратников по партии во время чисток конца 1930-х годов? Хрущев. И кто руководил республикой, когда закончилась война и Митрохин стал свидетелем ужасов на Украине, где Москва восстанавливала свою власть? Снова Хрущев. Он был неотъемлемой частью системы, которую теперь осуждал. И не он один.

Все те партийные лидеры, что заседали на съезде, стоя аплодировали Хрущеву и осуждали Сталина, сами были частью этой системы. Они были соучастниками террора, выбивания ложных признаний, пыток и тюремных заключений. Но даже те, кто стоял ниже по иерархической лестнице КГБ, знали, что и они были лишь орудием, с помощью которого совершалось насилие над народом. Но эта правда оставалась невысказанной. Для Митрохина теперь открывалась перспектива перемен. Но в тот самый момент, когда он надеялся на лучшее будущее для своей страны, его карьера оперативного сотрудника подходила к странному завершению: ему предстояла последняя заграничная командировка в качестве разведчика-оперативника — престижная, но обреченная на провал миссия под жарким солнцем Австралии.