Школу Чекистского доносительства Митрохин, как и все советские дети, прошел рано. Когда Митрохину было десять лет, всю страну облетела история о мальчике лишь на несколько лет старше его. Мальчика звали Павлик Морозов. Как гласила легенда, Павлик родился в бедной крестьянской семье в глухой, «отсталой» деревушке. То были годы, когда государство проводило «коллективизацию» крестьянских хозяйств, изымая зерно, что привело к голоду. Но мальчик был восторженным пионером, увлеченным походами и коммунистическим учением. Тем сильнее был его шок, когда он узнал, что его собственный отец тайно помогает врагам государства, подделывая для них документы. Мальчик исполнил свой долг и донес на отца, и того приговорили к смерти. Но затем остальные родственники в ярости ополчились на Павлика. Его тело, покрытое многочисленными ножевыми ранами, нашли в густых зарослях сырого дремучего леса. В этой версии истории вымысла было больше, чем правды, но государство широко ее растиражировало. По всей стране Павлику воздвигали памятники, и на протяжении десятилетий его ставили в пример детям как человека, который заплатил жизнью за правильный поступок, поставив безопасность государства выше верности собственной семье. Детей с самых малых лет учили в школе, что их долг — ловить шпионов и разоблачать врагов народа, прямо как маленький Павлик. Этот урок наглядно демонстрировал, что требование доносительства проникало во все сферы жизни, даже в самое интимное пространство семьи.
Митрохин рос в героические и в то же время мрачные времена, когда вполне можно было поверить, что Советский Союз кует новое будущее. Ему привили глубокую веру в идеи коммунизма, а его собственный жизненный путь был бы невозможен, если бы революция не открыла перед ним новые двери. Да и как иначе выходец из простой семьи в маленькой деревушке мог бы попасть в святая святых государства? Его отец был простым рабочим, маляром. В дореволюционном прошлом этой семье было бы суждено оставаться на самом дне общества. Но благодаря революции юный Митрохин оказался в числе тех счастливчиков, кто смог получить достойное образование и увидеть открывающиеся перед ним возможности.
«Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» — гласили плакаты в школьных классах. Всегда и везде улыбающийся Сталин взирал со своих портретов на советский народ. Железный Феликс умер в 1926 году, убрав со сцены единственного человека, способного помешать приходу к власти Иосифа Сталина. Именно при Сталине этот монстр — как и сам Митрохин — окончательно сформировался, унаследовав черты его характера.
Молодой Сталин был певчим в церковном хоре, ставшим уличным бойцом; семинаристом, превратившимся в атеиста и марксиста-революционера; разбойником и поэтом, грабившим банки. Вся его жизнь прошла в бегах, научив его ловко уходить от слежки. Шпионы преследовали его повсюду, и он рано узнал, что ближайшие соратники были информаторами, выдававшими его царской охранке. Сам он, в свою очередь, обзаводился связями среди ищеек, чтобы получать от них наводки и устранять соперников. Человек, насквозь пропитанный предательством и интригами, пришел к власти в результате заговорщической революции и принялся лепить государство — и его шпионов — по своему образу и подобию. Самым эффективным оружием Чекиста был не пистолет, а донос: стравливание людей друг с другом, при котором сосед не мог доверять соседу, а родители жили в страхе перед собственными детьми — ведь от каждого, как от юного Павлика, требовалось доносить друг на друга.
Митрохин рос в неспокойное, сбивающее с толку время. Советский Союз менялся с головокружительной быстротой. Его семье порой было трудно найти работу и пропитание. Это все чаще вынуждало их уезжать за сотни километров в быстрорастущую Москву, хотя на зиму они возвращались в родную деревню. Некоторое время в 1920-е годы, после Гражданской войны, в деревнях царило затишье — казалось, будто революция может пройти стороной, не затронув привычный уклад жизни. Но это было лишь затишье перед бурей. В 1928 году Сталин форсировал коллективизацию сельского хозяйства в рамках пятилетнего плана по индустриализации Советского Союза. Мировая революция могла подождать, пока социализм строился в отдельно взятой стране. Зажиточные крестьяне, известные как кулаки, ликвидировались. В начале 1930-х годов Украину, житницу Европы, охватил голод, унесший миллионы жизней; горы трупов лежали прямо на улицах. Человеческая жизнь ничего не стоила.
Срывы планов индустриализации объяснялись происками так называемых вредителей: Чекисты то и дело раскрывали заговоры, в которых контрреволюционные силы якобы ломали оборудование. Среди тех, кого отправили на показательные судебные процессы, были и работавшие в России английские инженеры; на судах утверждалось, будто за ниточки дергали иностранные шпионы — как правило, британские спецслужбы. В ходе одного из процессов кто-то из присутствующих заметил, как луч света на мгновение осветил ложу в глубине зала судебных заседаний. Там, на долю секунды, он мельком увидел фигуру Сталина, наблюдавшего за ходом процесса. Параноидальная конспирология, органически присущая большевизму, при Сталине приняла крайние формы и продолжала нарастать на протяжении 1930-х годов. «Враги народа» мерещились повсюду — они прибывали не только из-за рубежа, но и таились внутри страны.
Самый мрачный период конца 1930-х годов стал известен на Западе как Большой террор. В России он получил название «ежовщина» — по фамилии тогдашнего главного Чекиста Николая Ежова. Митрохину было пятнадцать-шестнадцать лет, когда эта ужасающая волна насилия прокатилась по стране. Это были годы мучительного ожидания звука шагов на лестнице, — шагов сотрудников ведомства, теперь именовавшегося НКВД — Народным комиссариатом внутренних дел. В недрах Лубянки вовсю работали пыточные камеры. Живыми туда входили, а мертвыми их вывозили на грузовиках с надписями «Молоко» и «Мясо» на бортах, маскировавшими их страшный груз.
В те суровые времена ходил мрачный анекдот о том, что весь Советский Союз делится на три категории: тех, кто сидел, тех, кто сидит, и тех, кто будет сидеть. Смерть приходила по разнарядке. В 1937 году Московская область получила предписание: в течение следующих четырех месяцев расстрелять без суда и следствия 5000 человек, а еще 30 000 отправить в лагеря. «Миллионы людей попали в жернова социалистического соревнования Чекистов, стремившихся перевыполнить план в охоте на врагов», — размышлял впоследствии Митрохин. Сколько человек подверглось чисткам в конце 1930-х? Позднее сам КГБ подсчитал, что арестовано было почти двадцать миллионов человек, из которых около семи миллионов были расстреляны или погибли в заключении.
Террор неумолимо расползался ввысь, проникая в ряды Коммунистической партии, Красной армии и самой тайной полиции. Основное внимание Чекисты уделяли внутренним делам, но борьба с врагами требовала понимания того, какие заговоры зреют за рубежом. Почти сразу после своего создания ВЧК начала засылать шпионов за границу. Их миссия отличалась от задач шпионов других стран: сбор разведданных был второстепенным по сравнению с их главной задачей — охотой на врагов, особенно среди эмигрантов. Была создана Группа особых поручений для похищения и ликвидации белоэмигрантов и изгнанных большевиков вроде Льва Троцкого. Но теперь, в разгар террора, не имело значения, был ли ты блестящим офицером внешней разведки, который помог завербовать группу шпионов в Кембриджском университете в Великобритании. Тебя все равно отзывали на родину — на смерть в горниле очередной чистки.
В конце концов ежовщина поглотила и самого Ежова. Сменивший его Берия умерил самые крайние перегибы, а на досуге приказывал похищать прямо на улицах школьниц, чтобы насиловать и убивать их. Чекизм мутировал в нечто гораздо более мрачное, чем даже во времена Железного Феликса. Те, кто шел на службу в органы госбезопасности в 1930-е годы, как правило, были фанатиками, карьеристами, рвущимися вверх по служебной лестнице, или садистами, упивавшимися жестокостью.
Как же тогда Митрохин мог объяснить то, что сам стал частью этой системы? Все произошло случайно. В юности Митрохин страстно увлекался историей. Он обладал великолепной памятью и маниакальным вниманием к деталям. Но больше всего он любил документы. Они давали проблески определенности в этом зыбком мире. Отслужив в артиллерии, он отправился в Москву, чтобы поступить в Историко-архивный институт и выучиться на государственного архивиста. В 1930-е годы этот институт готовил специалистов, которым предстояло сохранять колоссальные массивы документов — как оставшихся от прежней России, так и созданных новым советским государством. Начиная с 1938 года институт почти на десять лет перешел под контроль НКВД.
В те годы Москва стремительно росла, превращаясь в город с четырехмиллионным населением. На смену низким двухэтажным домам с зелеными и красными крышами приходили тесно стоящие современные шести- и восьмиэтажные жилые дома для рабочих, а также огромные заводы. Трамваи были настолько переполнены, что когда люди втискивались с одной площадки вагона, кого-то обязательно выталкивало с другой.
Историко-архивный институт занимал величественное здание в центре города — бывший Печатный двор, построенный еще во времена Ивана Грозного. Студентов учили тому, что сохранение прошлого требует строгой научной дисциплины. Но учебу Митрохина прервала война.
В июне 1941 года нацистская Германия вторглась в совершенно не готовый к войне Советский Союз. Сталин был настолько потрясен случившимся, что едва мог говорить, пока его Красная армия, обескровленная его же собственными чистками, спешно отступала. Многие студенты института, где учился Митрохин, отправились на фронт. Один из них, сражаясь в рядах Московской пролетарской дивизии, бросился с гранатой под танк. Тридцать три из них погибли на войне. Поначалу занятия еще продолжались: преподаватели и студенты сами тушили зажигательные бомбы, падавшие на крышу здания. Однако, когда нависла реальная угроза того, что Москва падет под натиском гитлеровцев, поступил приказ об эвакуации людей и ценностей. Бесконечные вереницы переполненных товарных вагонов потянулись в глубокий тыл. Из города вывозили целые промышленные предприятия с тяжелыми станками. Поездами отправляли произведения искусства, музыкальные инструменты, музейные раритеты, редкие книги и исторические документы — все, что составляло культурное наследие страны и требовало спасения.
За шесть месяцев почти четыреста тысяч человек отправились в Казахстан в тесных, переполненных поездах. По дороге в Алма-Ату вместе с деятелями советского кинематографа ехали архивы и те, кто с ними работал. В их числе находился и молодой Митрохин, едва вышедший из юношеского возраста. Алма-Ата оказалась странным местом. Ленинградских кинематографистов селили вместе с недоумевающими местными жителями, и между ними порой вспыхивало напряжение. Спустя год жизни в Алма-Ате произошла очередная перемена. В числе прочих учебных заведений, эвакуированных в столицу Казахской ССР, оказался Харьковский юридический институт, вывезенный из второго по величине города Украины. Митрохин поступил туда, чтобы стать юристом. В 1943 году, после победы под Сталинградом, Советский Союз начал вытеснять нацистов с территории Украины. К 1944 году освобождение этих земель позволило институту — а вместе с ним и Митрохину — отправиться в Харьков, город, переживший ожесточенные бои, в которых он переходил из рук в руки между войсками СС и Красной армией. Именно в этом городе состоялся один из первых судебных процессов над нацистами, обвиняемыми в зверствах, включая массовое уничтожение людей в машинах-душегубках. В 1944 году Митрохин окончил институт и стал юристом органов внутренних дел, прикомандированным к военной прокуратуре. Но вместе с тем ему была уготована мрачная роль в еще более мрачные времена.
Это было время, о котором ему было нелегко рассказывать. Были вещи, которым он едва мог посмотреть в лицо сам, не говоря уже о том, чтобы делиться ими с посторонними. Это стало частью его пути в КГБ. Когда его спрашивали об этом, он мог сказать лишь одно: «Я находился в самой гуще ужасов».