V

«ИТА К,» — ОКЛИКАЕТ КАЭРОР, НЕ ОБОРАЧИВАЯСЬ, С ТЕМ, что я уже успеваю распознать как его обычное, природное добродушие. — Восхищён или напуган?»

Прошло лишь несколько минут с тех пор, как он каким-то образом вернул мертвеца к жизни. Несколько минут с тех пор, как он яростно, почти до рукоприкладства, спорил с остальными, а потом торопливо принёс лёгкие плащи — для себя и для меня — и увёл нас прочь. С тех пор мы идём в сумраке по дну расщелины; я держусь на несколько шагов позади, ибо Каэрор, принеся свои извинения, настоял на том, что прежде должен поговорить с мертвецом. С тех пор они ведут тихую беседу на ветусианском — их шёпот поглощают сотни и сотни погружённых в тень гробниц, мимо которых мы проходим.

— Можно мне быть и тем и другим?

— Допускаю. — Он продолжает мягко направлять своего пленника. Огромное влажно блестящее пятно на груди мужчины отражается сзади — тёмное и густое. Красно-чёрные потёки тянутся от него почти до пояса. Пленник кажется совершенно не тронутым тем, что должно было стать смертельной раной.

— Он был мёртв, — замечаю я наконец.

— Джедеф мёртв и сейчас. — Он произносит это искренне, без тени иронии. — Их называют иунктии. Им не нужно есть, спать или дышать. Они не стареют и не истекают кровью. Они по-прежнему помнят, кем были, и чувствуют всё то же, что и мы с тобой — но существовать они могут лишь благодаря Воле того, кто их вернул.

— О. — Я не очень понимаю, что ещё ответить. Оглядываюсь снова, собирая мысли. Кабр во многом напоминает Некрополь. Только не ухоженный. Значительно скромнее. Нарисованные образы поблёкли и покрылись трещинами. Над некоторыми входами высечены знаки, но немало из них выскоблены дочиста, полностью уничтожены. Там, где знаки уцелели, я вижу: письмо это рудиментарно, утилитарно — ничего художественного. — Значит, это и вправду была Воля. Боги. Когда ты говорил, что здесь её действие иное… — Я смеюсь неловко. Всё ещё не вполне веря тому, на что намекаю.

— Знаю. Поначалу это трудно осознать. — Сочувственный ответ Каэрора всё равно подтверждает мою догадку. — Механически всё работает так же, как и на Ресе: уступание, самонасыщение и насыщение. Только дома ты насыщаешь, чтобы укреплять и управлять. Здесь — чтобы восстанавливать и поддерживать. В данном случае, пока ты способен отдать достаточно Воли, чтобы перекрыть чью-то рану — и пока прошло достаточно мало времени, чтобы разум оставался невредимым, — человек пробуждается иунктусом.

Он говорит это просто и спокойно. Меня всё равно шатает. — Значит, это исцеляет их? — Я снова смотрю на кровь, размазанную по коже Джедефа. Рана есть. Стянута, сомкнута. Но по-прежнему видна. По-прежнему свежа.

— Нет. Стоит мне забрать Волю обратно — и рана, убившая Джедефа, откроется снова. Это компенсирует его повреждение, не устраняет его. Думай об этом как о способности тела игнорировать рану. И едва-едва справляться с этим, в данном случае, — добавляет он тихо. — У меня было немного про запас. Он не подаёт вида, но должен испытывать сильную боль.

Джедеф произносит что-то, чего я не улавливаю, и Каэрор ободряюще сжимает ему плечо. — Мне нужно ещё поговорить с ним. Он немного дезориентирован.

— Знакомое чувство.

Каэрор усмехается, оглядываясь на меня. — Хотя, пожалуй, не совсем то же самое.

Я соглашаюсь с вынужденным смешком. Сколь бы тревожно мне ни было и сколь бы мрачным ни казалось это место, приветливую энергию Каэрора невозможно не ощущать как нечто ободряющее.

Я почти ничего больше не говорю, но взгляд мой скользит к путам на Джедефе, и вопрос слетает с губ раньше, чем я успеваю его сдержать. — Он опасен?

Улыбка Каэрора меркнет. Он разглядывает человека в повязке на глазах, словно взвешивая решение.

— Надеюсь, что нет, — произносит он наконец. — Потому-то мы и идём наружу. Есть способ узнать, но здесь его не применить.

После этого Каэрор возобновляет разговор с Джедефом. Тихо и мягко, по-прежнему почти неслышно для меня. Я улавливаю отрывки: Джедеф рассказывает о своей жизни, о семье. О каком-то побеге. В голосе мужчины слышна печаль, и не раз он обрывается. Что бы он ни говорил — это достаточно личное, и я ловлю себя на том, что стараюсь не прислушиваться, несмотря на любопытство.

Ущелье начало сужаться, и наконец впереди из полутьмы проступает его скалистый конец. Каэрор не останавливается, продвигаясь вперёд, пока проход не становится почти непроходимым. Тогда он приседает.

— Туда, — говорит он мне, указывая на едва достигающий пояса лаз.

Я смотрю на дыру. Такую маленькую, такую потерянную в тени, что я бы, пожалуй, сам её не заметил. — Как он туда протиснется? — спрашиваю я, имея в виду Джедефа.

— Придётся ползти на коленях. Мы не будем торопиться. — Он что-то бормочет мужчине по-ветусиански, затем подводит его к лазу и помогает опуститься на колени прежде, чем тот ударится головой о камень. Я приседаю и смотрю вслед. Неуклюжее, шаркающее движение быстро растворяется в непроглядном мраке тоннеля.

— Кроме Канала, это единственный выход из Кабра. — Каэрор заметил моё выражение лица и терпеливо объяснил, прежде чем опуститься на колени и исчезнуть вслед за мертвецом. Явно ожидая, что я последую за ним, что бы я ни чувствовал.

Я жду ещё несколько секунд. Не то чтобы от страха. Просто последний раз я был в таком тесном тоннеле более четырёх лет назад, и тогда весь путь проходил под водой.

Призрак моей младшей сестры застилает мне взор. Боги. Я так долго не думал о ней. Я слишком редко её вспоминал.

— Вис? — Голос Каэрора, приглушённый и искажённый.

Я проглатываю миг скорби, опускаюсь на колени и ползу за ним в темноту.

МЫ ПОЛЗЁМ СКВОЗЬ АБСОЛЮТНЫЙ МРАК ДОЛГИЕ МИНУТЫ, я нащупываю путь вперёд, следуя за звуком скольжения и шуршания Каэрора. Тоннель ни разу не оказывается настолько низким, чтобы нам пришлось лечь на живот, однако несколько раз моя голова болезненно задевает острый камень. Каэрор предупреждает меня о резких поворотах спокойным, чётким голосом. Привык к этому пути, подозреваю.

Немалым облегчением стало для меня то, что я различил очертания собственных рук перед лицом; ещё минута — и мы уже карабкаемся наружу через расселины и выступы низкой пещеры. Яркий, природный свет заливает вход, и я жадно впиваюсь в него взглядом. Удушливый, едкий воздух, к которому я в значительной мере успел привыкнуть, здесь, наверху, ощутимо хуже. Резче и гуще. Но в знакомости того, что я вижу, в относительной обыденности происходящего это жжение — лишь досадная мелочь.

— Вот и всё. — Каэрор произносит это на Общем языке, протягивая руку и помогая мне выбраться через последний узкий проход. Джедеф уже стоит снаружи, на солнце. Я щурюсь и прикрываю глаза ладонью, выходя в ослепительную белизну. Брат Ульцискора ждёт, пока я не выпрямляюсь, и протягивает мне длинный тяжёлый плащ, спрятанный меж камней. — Теперь пойдём гуськом. Расправь это и тащи за собой волоком. Оба смотрим в небо. Как при Соливагусе. Увидишь движение — скажи мне.

Я едва слышу его. Полуденное солнце обрушивается на океан белого песка. Горячий, сухой ветер метёт по барханам пустыни, простирающейся перед нами. Обнажённая кожа сразу и болезненно чувствует этот жар. Он ни в коей мере не похож на то объятие, каким был зной на Суусе в летние месяцы. Это — нападение. Сухое, беспощадное, мгновенно невыносимое.

Вдали, в долине внизу, рассечённой надвое блеском извивающейся реки, высится огромная чёрная пирамида — она блестит, мерцает и дрожит в мареве зноя.

— Это Дуат, — тихо говорит Каэрор, проследив за моим взглядом. — Город Конклава.

— Я видел его прежде. — Я смотрю на пирамиду, нехотя перебирая в памяти воспоминание. Становлюсь всё увереннее.

— Сомневаюсь.

— Нет. Я уверен. — Те сюрреальные мгновения на навмахии выжжены в моей памяти. Стило у горла Эстевана. — Не это самое. Но там была пирамида — точно такая. Мост через весь гавань со статуями вдоль него. И волны — огромные. Как при Соливагусе. — Последнее осознание приходит ко мне лишь в тот самый момент, когда я это произношу.

Удивлённое молчание. — Есть ещё один город там, где мог бы быть Катен. Похожий на Дуат. Я никогда там не бывал, но слышал описания. — Он бросает неуверенный взгляд на далёкую пирамиду, потом снова на меня. — Где же ты это видел?

— Лишь мельком. Я попал под удар Ангвиса в прошлом году. У них было какое-то странное оружие, воздух начал вибрировать, и я… увидел. — Подробности я намеренно опускаю. Теперь, когда связь установлена, думать об этом дальше не хочется.

Каэрор изучает меня. Хочет знать больше, я чувствую, однако видит моё нежелание говорить. — Я хотел бы услышать подробности позже, если ты захочешь рассказать, — произносит он мягко. — Но пока, полагаю, у тебя самого есть ещё немало вопросов?

— Самую малость, — соглашаюсь я с кривой усмешкой, благодарный за возможность уйти от темы. Когда мы трогаемся по песку, Каэрор снова ведёт Джедефа, и мой взгляд переходит на него. — Ты сказал, что вложил в него Волю, чтобы вернуть его к жизни.

— Именно так.

— Но… боги. Что происходит, если ты теряешь его из виду? — Поддерживать имбуирование объекта означает сохранять точный мысленный образ его формы: небольшие отклонения допустимы, однако значительные изменения нужно наблюдать воочию, чтобы не утратить имбуирование. Непрестанно меняющийся силуэт человеческого тела наверняка относится ко второй категории.

— Ничего. Разум иунктуса берёт на себя значительную часть когнитивной нагрузки. Они поддерживают его сами, изнутри.

Я смахиваю каплю пота, уже изнемогая под неотступным жаром дня. Песок рассыпается мелкими белыми волнами от наших шагов, когда мы перебираемся через гребень бархана и начинаем спускаться по другому склону, скрывая позади себя долину и чёрную пирамиду. — Но… это твоя Воля, — говорю я наконец, давая понять свою растерянность. Это один из краеугольных камней имбуирования: только сам имбуирующий властен над ней.

— И она таковой остаётся — ты всегда можешь вернуть её через физический контакт, а умрёшь ты — умрёт и она. В этих отношениях всё как дома. Но здесь, однажды вложенная вовне тела, Воля может быть… вплетена, пожалуй, в чужую. Словно добавляется в общий резервуар. «Усыновление» — так называл это мой наставник. — Он видит моё недоверчивое выражение. — Знаю, но вспомни, что я говорил тебе о Разрыве. Ты должен понять: здесь всё принципиально иначе. Возьми хотя бы Витаерий на своей руке. Если ты учился в Академии, то изучал их. Ты знаешь, что никто по-настоящему не понимает, как они работают. И почему так?

Я прикусываю губу. — Потому что Воля не может напрямую воздействовать на живого человека. — Я произношу это медленно. Неохотная уступка. — Его тело уже подчинено собственной Воле, а значит, имбуировать его невозможно… Ты хочешь сказать, что Витаерии родом из этого мира? Что нас имбуируют прямо сейчас?

— По меньшей мере, все Витаерии были созданы кем-то, кто использовал форму Воли Обитеума. И да. Нас имбуируют. Именно так наши лёгкие защищены от здешнего воздуха.

Меня мутит. Я сдерживаю порыв сорвать эту проклятую богами жука-скарабея с вдруг зачесавшейся кожи. — Откуда берётся эта Воля?

Каэрор хмыкает. — Вот это хороший вопрос. Если когда-нибудь узнаешь — дай мне знать. — Он оборачивается, ободряюще кивая мне с извиняющимся видом на мою неловкую гримасу. — Мне это тоже не по душе, Вис, но люди здесь почти ничего обо всём этом не знают. Эти амулеты позволяют им выжить, а они убеждены, что это милость богов. И объяснять им иначе им не нравится, поверь мне. — Он оборачивается вперёд и снова поддерживает Джедефа, когда мы начинаем очередной тяжёлый спуск. — Хорошая же новость состоит в том, что носимые нами Витаерии сильнее, чем те, что есть дома, — и благодаря Усыновлению избытку нет нужды пропадать зря. Они дают нам силу примерно от Септима до Секста, насколько мне удалось определить. Ты мог бы прямо сейчас прибегнуть к самоимбуированию, если устал.

Он говорит это в утешение. Хорошо, что он не видит моего лица. «Я даже не прошла через Колонны Авроры». Возражение — пусть и слабое.

«На самом деле — прошла, только что. Врата на Соливагусе — своего рода продолжение их. Вот почему церемония не действует на тех, кто уже через неё прошёл».

Лишь медленный скрип наших усталых шагов и шелест, с которым я заметаю их следы. Мелкий белый песок струится по моим открытым пальцам ног — обжигающий там, где касается кожи. Едва ощутимый рядом с тошнотворным, змеящимся чувством, когда я снова сдерживаю порыв сорвать с руки амулет. Всю жизнь я стремился избежать Воли. Я не уступаю, я не часть пирамид Иерархии. Но и правильным это не ощущается.

Вэк.

Какое-то время я иду в молчании; Каэрор даёт мне переварить услышанное и вполголоса роняет изредка успокоительное слово — Джедефу. Наконец, однако, мы достигаем подножия очередной дюны, и он замедляет шаг. Оглядывается — и останавливается, останавливая вместе с собой и Джедефа. «Дальше не нужно».

«Для чего?» Я хмуро смотрю по сторонам. В каждом направлении громоздятся выбеленные волны песка, скрывая от глаз всё мало-мальски значимое. Мы прошли от пещеры едва ли четверть часа. «Зачем нам быть именно здесь?» Это беспокойство занимало лишь второе место рядом с переустройством всего моего понимания мира — но оно не исчезло.

«У Ка — у Конкурренса — есть способ управлять разумом юнктиев. Он оставляет в их телах осколки Воли вместе с приказом — совершить нечто, когда мы приведём их обратно. Иногда бежать, донести о нашем местонахождении. Иногда — убить всех во сне. Не угадаешь». В его голосе звучит отвращение, пока он проверяет путы на руках Джедефа. «Ты уже получила небольшое представление об этом в Лабиринте, полагаю. Если Джедеф не заражён, он может оказаться нам полезным. Полезным для выживания всех. Но нам нужно проверить».

«Здесь?»

«Да. Есть лишь один верный способ, но делать это в Кабре слишком опасно». Каэрор, к моему нараставшему смятению, извлекает из-за пояса обсидиановый клинок. Показывает мне. «Ты говорила, что бывала в руинах близ Академии. Ты знаешь, как действуют Клинки Наставления?»

«Как они действуют?» Я хмурюсь, глядя на меч, — не понимая.

Затем — с медленно нарастающей тревогой — страшась, что всё-таки понимаю.

«Есть вещи приятнее», — соглашается он, прочитав в моём взгляде смятенное узнавание и скорбно кивнув. «Жаль, что нет времени объяснить всё это как следует, но само наше пребывание здесь — уже риск. Отступи и не говори ничего, пока я не закончу».

Затем он твёрдой рукой придерживает Джедефа — и вонзает клинок ему в спину.