[]LV

МЫ С СЕСТРОЙ ЛЮБИЛИ ИГРАТЬ В ИГРУ, ПОКА БРОДИЛИ по залам нашего семейного дворца: пытались угадать замысел строителей для каждой комнаты. Кухня — для дела, гостиная — для близости. Гостевые покои — тепло и свет, Большой зал — замкнутость, власть и величие. Каждый камень, говорили нам наставники, каждый угол и каждая щель имели своё назначение. Свой замысел. Лучшие здания были созданы, чтобы говорить с теми, кто в них живёт. В лучших комнатах сразу понималось их предназначение — стоило лишь войти, независимо от убранства.

Это комната, где принимают решения, где гибнут люди и рушатся империи.

Трёхстенная зала огромна. Одну стену целиком занимает золочёный символ Иерархии, вделанный в полированный обсидиан — всё это сверкает и отражает свет огня, который горит под ним эффектной длинной прямой линией. На второй стене — исполинская бронзовая плита с выгравированной на ней огромной, детально проработанной картой. Повсюду к ней прикреплены камни разных цветов и размеров. Я бы предположил: слежение через Волю за кораблями, армиями и всем, что между ними.

Третья стена — с широкой аркой, через которую мы только что вошли, — покрыта фризом, столь же живым и искусно исполненным, как всё, что я видел на Форуме, в храмах или где-либо ещё. Великое сражение: колесницы и легионеры сходятся с каким-то врагом в яростной, жестокой, великолепной схватке.

Я охватила всё это одним взглядом, но когда люди, сидевшие за треугольным столом, разом поднялись при нашем вторжении, моё внимание приковал огромный каменный круг в полу. Девять секторов. Шесть помечены цифрой III, два — цифрой II, последний — цифрой I. Отсюда доносится низкий скрежещущий звук: весь круг медленно вращается.

В моих глазах он сияет как солнце.

— Кто вы такие?

— Что это значит?

— Как вы сюда попали?

Удивлённые возгласы стихли, и движение []круга замерло — я послал несколько заострённых металлических осколков зависнуть перед ними с угрозой. Остий воспользовался тишиной и, вальяжно ступая, прошёл в центр залы. Наслаждался этим куда больше меня. — Господа! — произнёс он, делая успокаивающий жест. — Как приятно снова вас всех видеть. Пожалуйста. Не вставайте ради нас.

— Остий? — Я сразу узнал Принцепса, хотя прежде не видел его вживую. Высокий, широкоплечий, с квадратным подбородком, удивительно точно переданным на каждой золотой монете, где по сторонам от него изображены другие Принцепсы. Ему было не менее семидесяти. Выглядел он лет на сорок. Он смотрел на Остия с нескрываемым изумлением — такого я, пожалуй, никогда не видел у катенского политика.

Это имя, судя по всему, пробудило воспоминания у большинства остальных; они снова сосредоточились на Остии, вглядываясь в него. Я воспользовался моментом, чтобы незаметно шагнуть за его спину и коснуться голой ступнёй первого каменного сектора круга. Воля задрожала под пальцами ног.

Я сосредоточился. Собралась. Вобрать в себя столько Воли, удержать всё это внутри — это будет удар.

Всего одна секунда; я едва сдержал вздох, когда сосредоточенная мощь вздрогнула, вырываясь из камня и переходя под мой контроль. Я не вливал её в себя — даже не был уверен, как отреагирует моё тело на такое количество сразу, — но ощущение её доступности, словно она только что была уступлена мне, внезапно возникло. Хлынуло сквозь меня. Моё восприятие всего вокруг стало почти болезненно острым.

— Как же приятно снова видеть тебя, дядя. Сколько прошло? Девять лет?

Слова повисли в воздухе, и я на миг отвлёкся от этого головокружительного, тошнотворного восторга — хорошо, что металл скрывал моё лицо.

— Остий, клянусь всеми богами, мы думали, ты мёртв! Что ты здесь делаешь? И кто это с тобой? — Экесий был растерян, хотя надо отдать ему должное — его смятение уже звучало более сдержанно и взвешенно. — Я так рад снова видеть тебя, мальчик. Но, может быть, нам стоит поговорить наедине.

При этом он не улыбался — несмотря на слова. В его глазах, когда он смотрел на Остия, было что-то иное.

Всё внимание сосредоточилось на них — даже мои угрожающие клинки, висящие в воздухе, на мгновение забылись. Я сделал два шага к следующему каменному сектору в полу. Мощь снова пронеслась сквозь меня — ещё один пьянящий поток, но не такой оглушительный, как в первый раз. Два. Ни возгласа. Никаких признаков того, что кто-то что-то заметил.

[]— Вздор! — Остий широко улыбнулся. Он прошёлся к стене, где мерцал символ Иерархии. Небрежно отвлёк их внимание от меня. — Я уверен, что все захотят услышать, как ты отправил меня в Соливагус прежде, чем кто-либо понял его ценность, — чтобы наша семья единолично приняла важнейшее решение за триста лет. Или как Принцепс Питорий обошёл тебя — не для того, чтобы сделать то же самое, а чтобы избежать этого решения и спасти всех?

Три. Четыре. Я двигался мелкими, неспешными шагами. Каждый нерв трепетал, и это невыносимое возбуждение каким-то образом отодвигало ужас на второй план.

— Ты несёшь чепуху, Остий, — мягко произнёс Экесий. Внешне он казался спокойным, но утратил равновесие. Слишком торопился заглушить слова своего мнимого племянника. — Я не знаю, что с тобой случилось и где ты провёл эти годы, но, мальчик мой, давай…

— Я хотел бы услышать больше, — внезапно произнёс Димидий Квискель. В его глазах мелькнул огонёк. — Ваш племянник пробрался мимо охраны и защитных мер и, похоже, знает немало, Экесий.

Пять. Шесть. Потрясение всё слабее. Столько Воли уже было у меня в руках, что даже такое невероятное количество скорее встряхивало, чем оглушало.

— Благодарю тебя, Димидий. — Остий небрежно отдаёт честь отцу Индола. Затем разворачивается и указывает на символ Иерархии на стене. — Почему бы тебе не объяснить им, что он на самом деле означает, дядя? — Он прослеживает линии в воздухе, почти машинально. Семь. — Мы говорим, что это три столпа Сената. Но у него есть ещё два значения. Первое, самое древнее, я пока не стану объяснять — знаю, как это всё запутает. — Он снисходительно улыбается через плечо собравшимся сенаторам. — Но второе? Настоящая причина, по которой это символ Катенской Республики? Восемь.

— Остий, стоп. — Мышцы Эксезия напряжены. Тишина повисла, замерев.

Остий улыбается и открывает рот.

Девять.

Эксезий двигается. Глаза черны, когда он бросается на Остия.

Это так легко. Я самоимбуирую всё тело, используя ничтожную долю того, чем теперь располагаю. Скользю вперёд. Перехватываю его удар сверху и жду какого-то сопротивления, но вместо этого Эксезий вскрикивает от ошеломлённой, ужасающей боли, и по тому, как его рука болтается под неправильным углом, я вижу: запястье сломано.

— Трое Принцепсов, — тихо заканчивает Остий, его лицо — в дюймах от лица дяди, взгляд устремлён в его глаза, словно ничего не произошло. — Все цедируют тому, кто планирует нас убить.

Я отпускаю запястье Эксезия, позволяя ему осесть на пол. Глаза у других сенаторов тоже почернели. Безумно думать, что даже после всей той Воли, которую они имбуировали, у них ещё остаётся запас. Но его ни в коем случае недостаточно, чтобы противостоять мне. Не сейчас.

Квискель и Верекс первыми действуют — бросаются не на меня и не на Остия, а к каменному кругу. Скользят на колени, каждый прижав руку к одному из камней, отмеченных знаком II.

Их выражения меняются от мрачного торжества — к растерянности, а затем — к ужасу.

Эксезий тоже видит это и, кажется, понимает. Его плечи опускаются. — Катаклизм необходим, Остий. Ты знаешь это. — Всякое притворство отброшено. Теперь это отчаявшийся человек, выдыхающий слова между стонами, всё ещё сжимающий болтающееся запястье. — Я отправил тебя туда, потому что решать можем мы — или он. Но мы не можем…

— Какого же, во имя всех богов, праха, Эксезий? — Это потрясённый возглас Димидия Верекса, тотчас подхваченный остальными. Они присоединились к нему и Квискелю в попытке вернуть свою Волю. На лицах — одинаковые, почти комично растерянные выражения. Я и сам едва не чувствую то же самое, хотя огромное количество Воли, струящейся сквозь меня, удерживает мой разум в ясности. Принцепсы цедируют? Остий должен лгать. Это противоречит всему, что я знаю о Республике. Всему, что вообще все знают. — Он говорит правду?

— Всегда, Димидий. Всегда! — Остий улыбается человеку, всё ещё стоящему на коленях с рукой у холодного камня — словно надеясь, что процесс возвращения Воли просто занимает чуть больше времени, чем должен. — Доверие. Доверие! Такая сложная вещь. Полагаю, ему было просто немного неловко говорить вам об этом. Учитывая, что это предполагало вашу гибель, и всё такое.

— Остий. Прошу. Мы только что проголосовали за мир. — Эксезий указывает на каменный круг. — Сейчас нет ничего важнее, чем предотвратить кровопролитие. Я знаю тебя как мягкого человека, и…

— «Мягкого человека»? — Лёгкость, беспечность, юмор — всё это исчезло из глаз Остия. Осталась лишь ледяная застылость его неподвижной улыбки, и он откидывается назад и бьёт дядю ногой в лицо; брызги крови, стон вокруг — Принцепс Военного ведомства отлетает назад, его крик — нечто среднее между воплем и визгом. — Мягкие люди — плоды любви и защиты, дядя. — Ещё удар, холодный, мощный, жестокий. Слышу, как что-то трещит. — Они — порождение укрытости и наивности. — Ещё один — в лицо, и на этот раз крик больше похож на хриплый выдох. — Если в нашей семье и есть мягкие люди, дядя, то лишь потому, что ты ещё не встретился с ними.

Он снова заносит ногу, словно собираясь опустить её сверху.

— Стоп! — Я кричу это, потому что, судя по всему, никто из сенаторов не собирается. Остий замирает, нога висит в воздухе. Он переступает, чтобы удержать равновесие — почти комично, — пока безумие снова не отступает за той жизнерадостной, чересчур небрежной маской. Сенаторы по всей комнате просто смотрят. Застывшие в своём неподдельном страхе. Мои острые как бритва железные осколки всё ещё между ними и нами. Никто не двигается, чтобы помочь стонущему предводителю.

Сквозь собственный ужас, собственную растерянность и отвращение, я с горечью признаю, что ощущаю некое мимолётное удовлетворение от беспомощности их выражений.

— Но. Говоря о доверии, — продолжает Остий, запуская руку в мантию и с театральным жестом извлекая несколько листов бумаги — словно последних тридцати секунд не существовало. — У меня есть имена! Все имена. Ну. Все те, что имеют значение. И подробности об этих именах — тоже. Всё, что они делали. Все способы, которыми они помогали с нападениями на навмахию и Соливагус. — Он делает вид, что читает. — Хм. Да. Да. Ваши имена здесь есть! Замечательно. Даже твоё, дядя. Я включил его в виде приложения о сокрытии — после того как ты узнал, что они натворили. — Последние слова обращены к всё ещё стонущему, окровавленному человеку на полу. — Теперь мне лишь нужно, чтобы все вы подписали это, опечатали, и мы можем отправляться.

Тишина. Если и оставалось хоть какое-то сомнение, оно смывается в этот момент. Блуждающие взгляды, медленный ужас, проступающий на лицах. Никакого удивления. Никакого возмущения, потрясения, отрицания.

Каждый из них знал.

Я чувствую, как у меня дрожат руки — даже сквозь онемяющую мощь Воли. Сжимаю их в кулаки.

— Не будь глупцом, Остий. — Квискель наконец бросает это в общее оцепенение. — Зачем нам это делать?

— Потому что это правда, разумеется! — Остий улыбается слишком широко. Собирает чернила и перо, сургуч и свечу с треугольного стола. — О. И разумеется, это означает, что я не убью вас. Таким образом вы все получите… что? Думаю, ночь — чтобы убраться из Катена. — Он подчёркивает неотвратимость их выбора ещё одним жестоким ударом в живот дяди; воздух вырывается из лёгких того с треском, и он снова сгибается пополам с побеждённым хрипом.

Никто не говорит. Потрясённое смирение среди ярости. Они знают, что выбора нет. «Что помешает тебе убить нас в любом случае?» — в конце концов спрашивает Димидий Верекс.

«Вы не слушали, Верекс. Моё слово. У вас есть моё слово. Вы должны мне доверять.» Он присел рядом с Экзесием. Положил бумагу рядом с ним на пол, затем осторожно приподнял его, вложив перо в руку. «Вот сюда, дядюшка. Вот так! Можете проверить, если хотите, если я допустил ошибки, я могу… нет? Вы мне доверяете? Замечательно.» Он смотрел, как Принцепс Военного ведомства подписывает признание, затем выхватил бумагу и вскочил на ноги, позволив мужчине снова упасть на пол. «Кто следующий?»

И они подписывают. Один за другим. Гнев и вызов, и потрясение, и сожаление — в каждом росчерке. Злые люди, видящие, как их власть вырывают. Это, как я быстро понял, самое печальное и самое отрадное зрелище на свете.

Несмотря на это, мой разум наконец начал поспевать за безумием этих событий, и я попытался просчитать их последствия. Гражданская война, которая неизбежно расколет Военное ведомство? Это казалось наиболее вероятным, и, по существу, я подозревал, что сенаторы постепенно приходили к тому же выводу. Видно было, как они переходили от оцепенения к расчёту. Остий прав: они успеют уйти прежде, чем кто-то сможет действовать — изгнанники, но изгнанники, за которыми стоит внушительная преданность. Армии присягают Экзесию не меньше, чем Республике. Они заявят, что действовали во благо Катена, или, быть может, отрекутся и скажут, что подписали под принуждением. Не всё для них потеряно.

Кровь отхлынула от пальцев — так крепко я сжал кулаки. Я получаю имена, но не обязательно справедливость. Эти люди убили моих друзей. Они убили тысячи. Это вскоре станет известно всем.

И, чёрт возьми, всё ещё есть шанс, что они выйдут сухими из воды.

Квискель — последний. Он подписал с брезгливым росчерком и вдавил кольцо в воск; Остий осмотрел подпись и рассеянно кивнул, словно держал в руках не документ, способный разорвать Катенскую Республику на куски.

«Очень хорошо. Очень хорошо. Благодарю», — сказал он, подув на чернила, чтобы те просохли. «Думаю… да! Думаю, это всё, с моей стороны.» Он повернулся ко мне. «Они все ваши, мой мальчик.»

Воцарилась тишина, когда он отступил назад. Сенаторы повернулись ко мне, озадаченные. Не понимающие.

Я понял.

Пауза затянулась, неуверенность сенаторов выражалась в переминании с ноги на ногу и тревожных взглядах. Похищенная Воля внутри меня гудела. Они полностью в моей власти. Они жалки и опасны, и они, безусловно, заслуживают смерти за признанные преступления. Моя ненависть закипала. Ярость дрожала.

И всё же сквозь неё звучал голос отца. Способность защищать — высшая ответственность.

Остий хочет, чтобы я убил их. Уже это говорило мне, что не стоит.

Ярость никуда не делась, но я загнал её вглубь, заковал в каком-то тёмном и глубоком месте. Как всегда. Заставил себя думать. Эти люди — пленники. Это потребует огромного умственного напряжения, но я мог удерживать их Волю, пока она не была бы отнята. Передать их признание Кварту Коренису и, возможно, Ульцискору, которые между собой знали бы, кому доверять. Можно было бы заключить соглашение между незамешанными Квартами Военного ведомства и остальным Сенатом. А затем, чтобы запечатать этот союз и доказать всем, что гниль в Республике выкорчевана, этих людей, несомненно, отправили бы к Сапперам.

Много если. Много того, что должно сложиться верно. Много доверия к другим.

Но это всё же могло завершиться миром, в котором ужасы войны с применением Воли никогда не стали бы реальностью, а худшие из тех, кто мог её развязать, были бы убраны.

«Нам нужен способ связать их». Я выдохнул это. Выпустил вместе с яростью. «До суда.»

Остий нахмурился. Растерявшись. Затем повернулся к сенаторам. «Господа, я был невежлив. Позвольте представить вам человека, которого вы знаете как Секста Виса Телимуса — или Катеникуса, если вам ближе старина. Хотя его настоящее имя — Диаго, сын Кристоваля. Принц Сууса. Полагаю, некоторые из вас повесили его родителей и сестру?»

Слова потрясли меня не меньше, чем командование Военного ведомства. Казалось, меня ударили кулаком.

«Но не его младшую сестру. Она утонула, пытаясь бежать от ваших людей, насколько я понимаю.»

У меня перехватило дыхание. Остий раздувал мой гнев. Колол и щипал все болезненные воспоминания. Знание должно было помочь. Оно не помогало.

В арке послышалось внезапное движение — мягкий стук когтей по камню — и Диаго, без всякой подсказки, словно чуя, что я переживаю, словно понимая, что скрываться более незачем, вышел из тени. Взгляд прикован к внезапно замершим, затаившим дыхание сенаторам, которые осознавали его огромную фигуру. Он остановился между нами и ими. Губы медленно изогнулись, обнажая острые, покрытые слюной белоснежные клыки. Ни звука. Отчего-то это делало всё происходящее ещё более угрожающим.

Я собрался с силами, благодарный за краткое отвлечение, которое устроил алупи. Придал лицу суровое выражение и медленно убрал металлические треугольники с лица. Я не отвёл взгляда от сенаторов, когда те оторвались от Диаго и уставились на меня.

«Скажите мне, почему вы вторглись в Суус.» Мой голос прокатился по залу, хотя я обращался в основном к Экзесию. Сильнее и властнее, чем должен был; все мужчины отшатнулись назад, и даже Остий вздрогнул. «Скажите мне, почему вы убили мою семью.»

Экзесий привстал. Сейчас в нём было столько же любопытства, сколько боли. «Вы не знаете?» Он взглянул на Остия.

«Боги. Вот о чём всё это? Вините отца», — пробормотал Верекс, снова настороженно косясь на Диаго. «Он потянул за нити, которые лучше было оставить в покое».

Мой металлический осколок вонзился ему в плечо, и он взвыл от боли.

Я вырвал его и завис перед его лицом. Красные капли падали. Среди собравшихся сенаторов раздались тихие возмущённые вздохи. Остий наблюдал с восторгом.

— Он узнал о Катаклизмах. — На этот раз говорил Экзесий — усталым, тихим голосом. — Узнал и не поверил. Потому велел людям разузнать больше. И хотя круг его доверенных лиц был мучительно мал, он всё же доверился слишком многим.

— Кто? — Шёпотом. Надломленно. Это был не мой голос. — Кто предал его?

— Наши шпионские мастера ревниво хранят свои тайны. Я не знаю имени. — Экзесий осторожен. Он видит, как хрупко моё владение собственным гневом. — Но дело было не только в его знании. Нас предупредили, что он обнаружил оружие. Нечто такое, что даже Республика не смогла бы остановить. Поэтому мы действовали. — Его взгляд буравит мой. По-прежнему острый — за всей этой кровью и болью. — Хотя ты наверняка знал эту часть, Катеникус. Судя по навмахии.

Я не развеиваю его циничное и ложное предположение. Теперь мне понятно, как Эстеван, вероятно, сделал то, что сделал. Но мысли мои уже движутся к чему-то куда более важному для меня. — Зачем убивать мою семью?

Экзесий морщится. Колеблется, но, увидев моё выражение лица, понимает: я приму только правду. — Люди иногда поверяют тайны тем, кому доверяют, но по-настоящему открывают душу лишь тем, кого любят, — произносит он тихо.

Я закрываю глаза. Убиты, потому что Иерархия опасалась: отец мог что-то им рассказать. Я ему верю. Не то чтобы отец когда-либо использовал такое оружие. Не то чтобы хоть на мгновение задумался о том, чего эти люди от него ждали.

Но я всегда недоумевал — почему Иерархия так жестоко обходится с Правом рождения. Теперь понимаю.

Я поворачиваюсь к Квисселю. Между нами по-прежнему стоит жутко молчащий, исходящий слюной Диаго. — И именно за этим ты охотился на Соливагусе. — Я говорю это с тихой уверенностью, подпитанной разговором, который подслушал между Остием и Релуцией в эту же ночь год назад. — Ты думал, что оружие там. Что Религия его ищет или уже нашла. Потому и был готов убивать детей? Убить собственного сына?

Он смотрит в ответ каменным взглядом. Молчит.

— Боги гниющие. — Новая вспышка ярости — на его презрительное упрямство, даже когда его злодеяния выложены перед ним так обнажённо. Я вкладываю в слова всё своё презрение, всё отвращение. — Ты хотя бы сожалеешь?

Не знаю, зачем спрашиваю, но вижу ответ в том, как Квискель немедленно взвешивает. Он гадает, что я предпочту — ложь или правду. Прикидывает, сколько стоит его гордость здесь, на глазах у сверстников.

— Нет, — вдруг говорит он. Сердито. Словно фрустрация от непривычного бессилия копилась в нём, давя на молчание, пока он уже не мог сдерживаться. — Нет, потому что я действовал во благо Республики. Когда мы устраивали нападение на Юдициум, я выбрал жертвовать ради чего-то большего. Жертвовать, проклятый богами предатель. Чего ты никогда не поймёшь.

Диаго рычит, когда моя едва сдерживаемая ярость снова всколыхивается и давит. — Мой друг погиб из-за тебя.

— Он был в твоей команде, под твоим командованием, а ты жив. Кто виноват больше?

Не знаю, зачем он это говорит. Полагаю, могущественный человек, непривыкший сдерживать себя в словах. Настолько привыкший к безнаказанности, что не может себе представить опасности. Но он вкладывает в это такую насмешку. Его голос сочится презрением.

Диаго бросается вперёд.

Я даже не успеваю осознать происходящее, как крик Квисселя обрывается. Кровь брызжет тонким красным туманом. Из-за бешеного рычания едва слышно жуткое бульканье — почти заглушаемое паническими воплями остальных сенаторов, которые в ужасе разбегаются.

Но Диаго уже среди них.

Он среди них, и я, раздираемый собственным ужасом и белой яростью, внезапной мучительной потерей огромного количества Воли по мере того, как гибнут люди, не знаю, смогу ли остановить его. И хочу ли.

Крики, вопли. Отчаянные мольбы, которые внезапно напоминают мне не что иное, как навмахию — и я достаточно прихожу в себя, чтобы закричать Диаго «стоп», но это либо тонет в шуме, либо остаётся без внимания. Терций бросается вперёд и прижимает ладони к каменному кругу на полу — надежда сменяется чистым ужасом, когда он понимает, что Воля не возвращается. Его лицо взрывается под зубами и когтями, и я стону от ужаса и болезненно внезапной потери энергии — частица меня вырвана вместе с убийством. Я на коленях. Диаго с лёгкостью рвёт ещё одно горло. Ломает шею. Он движется по комнате с намеренной, пугающей эффективностью.

На заднем плане я слышу смех Остия.

Всё заканчивается меньше чем за минуту. Я стою на коленях, оглушённый. В лужах крови и последних вздохах Димидия Верекса. Комната — это багровая картина раскинутых конечностей и стеклянных взглядов. Я наполовину ожидаю, что Диаго бросится на Остия или на меня, но как только всё кончено, он просто останавливается. Ложится на чистый клочок пола. Красное покрывает его морду.

— Почему? — Я выдыхаю это с пола, глядя на Остия, который оглядывает хаос с детской улыбкой.

— Спроси себя сам, мой мальчик! Я к этому непричастен. Человек слова, — добавляет он с довольным кивком. — Конечно, мне теперь придётся немного поизощряться. Следов зубов быть не должно. Но в целом… да. Это подойдёт.

Я едва его слышу. Просто смотрю на Диаго в оцепенении. Он никогда прежде не терял контроля — и выбирает сейчас? — Это катастрофа. — Мой голос охрип. Я только что обладал силой, с которой не мог совладать, — и снова стал Секстом, и это… как задыхаться. Каждый член тяжёл; зрение размыто, и я едва вижу от усталости. — Они решат, что это переворот.

— Непременно решат. Но чей? Религии и Управления? Квартов? Кто знает? — Остий посмеивается, занимаясь делом: он тащит изуродованные тела через арку, оставляя за собой тёмно-красные полосы. — Кстати о Квартах — помоги, а? О. Ха, — добавляет он, сообразив, с кем говорит. — У нас две, может быть, три минуты, прежде чем хотя бы некоторые из них попытаются войти и выяснить, что происходит. А они сейчас весьма сильны.

Вэк. Он прав. В тот же миг, когда эти люди погибли, вся Воля, которая им уступалась, вернулась к высшим точкам центральной пирамиды Военного ведомства. Я с трудом поднимаюсь на ноги. По-прежнему беспомощно слабый по сравнению с тем, каким был несколько секунд назад, — но голова начинает проясняться. — Что ты делаешь?

— Твой волк, делающий грязную работу, — это было забавно, мой мальчик — видел бы ты их лица! — но всё же это несколько очевидно. — Он обнажает клинок. — К счастью, Диаго хотя бы не тронул лицо дяди.

Несколькими резкими рубящими движениями он отделяет голову Эзезия от тела, срезая выше зияющей раны, куда Диаго вгрызся зубами. Мой желудок болезненно сжимается при виде этого, однако Остий едва замедляется: он хватает голову за волосы и аккуратно помещает её в самый центр каменного круга на полу. Он осторожно поворачивает её так, чтобы широко раскрытый мёртвый взгляд был обращён к входу, затем окунает палец в тёмные лужи крови и выводит рядом какие-то знаки — и наконец отступает, любуясь своей работой. — Прекрасно.

Я смотрю на алую Ветусианскую надпись, выведенную дугой над уставившейся на нас головой Эзезия. Mors vincit omnia.

Я не понимаю, но я онемел, в оцепенении. Знаю лишь одно: у нас нет времени на вопросы. Я помогаю Остию тащить тела из комнаты и через коридор к тому месту, откуда мы вошли. Они должны были бы быть тяжёлыми — но я всё ещё Секст, и мои чувства постепенно восстанавливаются. Это всё равно что переносить перья.

Остий хватает двоих. Гул. Гул. Когда он возвращается, тел при нём уже нет. Он хватает ещё двоих. Гул. Гул.

Вскоре остаёмся только я, он и Диаго.

Остий оглядывает уродливые тёмные пятна, покрывающие камень, и кивает с удовлетворением человека, считающего свою работу выполненной. Он приседает и кладёт руку на голову Диаго. — Ты уже чувствуешь снаружи кого-нибудь из Квартов?

Я делаю паузу. Качаю головой. Прошло всего несколько минут.

— Хорошо. Тогда надевай маску, мой мальчик. Когда выйдешь из Базилики, слева будет переулок. Я встречу тебя там. Только не попадись.

— Что? — Я делаю шаг вперёд — в этом движении смешаны растерянность и паника, — пока Остий бодро отдаёт мне честь.

Гул.

Я стою. Один.

Проходят секунды, и кругом только тишина.

— Вэк. — Это всё, о чём я могу думать. Тихо и в панике. — Чёртов гниющий вэк.

Я бегу.

OceanofPDF.com