VIII

УСТАЛОСТЬ МОЯ — ДО МОЗГА КОСТЕЙ. ВРЕМЯ ТЯНЕТСЯ В РАЗМЫТОМ МОРОКЕ сырого неудобства и тревоги, и зыбкой дрёмы, пока я цепляюсь за Киана. Его уверения в безопасности борются с неумолимостью его продвижения вперёд.

Рассвет уже светлеет за нашими спинами, когда человек в белом плаще замечает дым, подкрашивающий горизонт. — Здесь можно отдохнуть.

Я испускаю стон облегчения в ответ и жадно смотрю, как деревня появляется в поле зрения. Немного. Десяток хижин, тесно сгрудившихся вдоль грязной дороги — та же округлая форма и соломенные крыши, что и в Дун Байлкнок. Никаких оборонительных стен. Открытые поля до самого горизонта во все стороны. Собака громко возвещает о нашем прибытии.

К тому времени, как мы поравниваемся с первыми строениями, двое мужчин уже вышли наружу. Один держит косу. Они настороженно смотрят на нас, пока мы приближаемся.

— Síocháin leat, — произносит Киан добродушным тоном.

— Agus tú féin, — осторожно отвечает безоружный, прикрывая глаза от солнца за нашими спинами. Он высок и поджар, немолод. Лет пятидесяти, пожалуй. Седые пряди в чёрных волосах и бороде.

Завязывается разговор, который я снова могу уловить лишь по интонациям — к своей досаде. Поначалу всё, кажется, идёт к худшему: оба незнакомца явно хотят, чтобы мы двигались дальше, не задерживаясь. Но вот мы подходим достаточно близко, чтобы они заметили посох и плащ Киана. Вся обстановка меняется разом. Появляются улыбки, извинения, сердечные приветствия; мужчины окликают кого-то, и из соседних домов выходят другие люди. Женщины машут нам, дети смотрят на Киана снизу вверх — с незамаскированной смесью любопытства и благоговения. Один мужчина торопливо уходит и возвращается с ясеневым посохом, украшенным вырезанными символами, хотя и не разделённым на секции, как у Киана; он предлагает посох друиду, тот принимает его с видом торжественного ритуала. Вскоре мы спешились и нас провожают в один из домов, где перед нами ставят простой, но сытный завтрак.

— Они рады вашему приходу, — замечаю я с усталой весёлостью между глотками. Пара, в чьём гостеприимстве мы находимся, — потрёпанный жизнью мужчина лет сорока и стройная светловолосая женщина — не прекращают улыбаться нам, лишь изредка отрываясь, чтобы унять детей, которые попеременно то носятся по дому с возбуждёнными воплями, то во все глаза смотрят на мою отсутствующую руку, то застенчиво улыбаются нам.

— Вероятно, они никогда прежде не видели никого из draoi, — говорит Киан; он выглядит спокойнее, чем с момента нашей встречи. — Я совершу кое-какие обряды сегодня утром, возможно, разрешу несколько споров — и тогда двинемся дальше. Наш приход станет историей, которую они будут рассказывать внукам.

Я смотрю на два посоха, прислонённых к скамье. Посох Киана, несомненно, затейливее, но они не так уж разительно отличаются друг от друга. — Как они могут быть… уверены, что вы тот, за кого себя выдаёте?

Киан едва не давится. — Никто не посмеет притворяться draoi. — Он почти так же оскорблён, как тогда, когда я беспокоился о том, что преследователи могут причинить ему вред.

Мне трудно в это поверить, но придётся принять его слово. Тело моё ноет, однако бегство уже кажется далёким воспоминанием. Безопасность, тепло и сытость слиты воедино, делая мои веки невыносимо тяжёлыми.

— Вам следует поспать, — замечает Киан. Когда я устало киваю, он говорит что-то нашему хозяину, и тот ведёт меня к груде мехов в углу. В этой стране, по всей видимости, не существует кроватей, отмечаю я с горестью. Как и спален.

Это мягкое, бугристое ложе. Разговор Киана с остальными продолжается всего в нескольких шагах. Стоит мне лечь — я почти не замечаю его. Засыпаю в считанные мгновения.

МЕНЯ БУДЯТ КРИКИ.

Я неловко вскакиваю на ноги, мышцы стонут в знак протеста. Снаружи слышатся напряжённые голоса. Двое маленьких детей всё ещё в хижине — испуганные, — но ни их родителей, ни Киана нет. Раннее утреннее солнце льётся сквозь рассеивающиеся облака и в обращённое на восток окно. Я спал самое большее пару часов.

— Что происходит? — спрашиваю я мальчика вполголоса, прекрасно зная, что он не поймёт. Прежде чем он успевает ответить, дверь с грохотом распахивается — оба ребёнка вскрикивают, я вздрагиваю.

Киан входит стремительным шагом, с посохом в каждой руке. Глаза его светлеют с чёрного до яркого голубого. — Они идут.

— Люди короля Фиахры?

— И Руарка. Слишком близко, чтобы бежать, — добавляет рыжеволосый мужчина мрачно, когда я бросаю взгляд на дверь. — Но помощь уже в пути.

— Что я могу сделать?

Он изучает меня. — Tá súil agam leis na déithe go bhfuil Ostius ceart. Если ты и вправду сильнейший из троих, то, быть может… — Это рассеянное, задумчивое бормотание, по большей части про себя, хотя на полуслове он вспоминает и переходит на Ветусиан ради меня. Затем он приходит к какому-то мучительному решению. — Нет. Оставайся здесь и сохрани это для меня. Беги, если понадобится. Я задержу их.

Я неловко ловлю рябиновый посох, который он мне бросает, давлю в себе замешательство по поводу его рассуждений и соглашаюсь; с моей рукой и незнанием языка всё равно немногое было бы мне по силам. Киан стремительно разворачивается и выходит — с решительным видом. Я крадусь к окну.

Почти всё население деревни собралось за спиной у Киана, который занял позицию на дороге и стоит лицом на восток, ясеневый посох в руке. По большей части это женщины и пожилые мужчины. Никто не вооружён лучше, чем дубинками или косами. Если это земледельческая община, мужчины, которые встретили нас утром, скорее всего, уже ушли в поле.

Вдали за ними приближается дюжина всадников — восходящее солнце у них за спиной. Никаких торчащих волос и синей краски, но намеренная целеустремлённость их движения, то, как их глаза обшаривают путь впереди, не оставляет сомнений: они охотятся.

Но не они заставляют меня застыть на месте.

Волоски на затылке встают дыбом, когда я различаю трёх крупных волкодавов, рыскающих перед свитой. Те самые, что были в Дун Бхайлкнок, — думаю я. Их никто не ведёт на поводу, и они, судя по всему, не идут по следу. Тем не менее они выстроились в безупречно ровную шеренгу поперёк дороги перед воинами. Трусят к деревне в безмолвном единстве, возглавляя отряд.

Меня пробирает дрожь; я соскальзываю вниз, скрываясь из виду, и кладу на колени посох Сиана. Мысли лихорадочно работают.

«Naimhde», — шепчет кудрявый мальчик, всё это время выглядывавший рядом со мной. В серьёзных зелёных глазах больше любопытства, чем страха. Когда я гляжу на него вопросительно, он настойчиво указывает в сторону приближающихся воинов. «Naimhde ag teacht».

Я ободряюще улыбаюсь ему и похлопываю по плечу — словно понимаю всё до слова. Собаки. Враги. Опасность. Он с таким же успехом мог говорить о том, что дождь прекратился — я не имею ни малейшего понятия.

Как Сиан намерен их задержать? Людей снаружи лишь немногим больше, чем воинов, и в открытом противостоянии им с ними не сравниться. Обыскать эти простые жилища — дело нескольких минут, не больше. Быть может, он намерен встретить их открыто и прибегнуть к Воле. Быть может, попытается договориться или воспользоваться друидической неприкосновенностью, в которую, судя по всему, так уверен.

Мне остаётся лишь надеяться, что он понимает, что делает, — потому что даже будь у меня обе руки, его посох не стал бы оружием против копий и клинков, которые движутся в нашу сторону.

Я торопливо перебираюсь к следующему окну, чтобы лучше видеть происходящее, стараясь не привлекать внимания. Сиан невозмутимо наблюдает за тем, как люди и собаки приближаются. Никого из них я не узнаю. Впереди — огромный темноволосый мужчина. Серебряный торк поблёскивает на неправдоподобно мощной шее. Верхом на гнедой лошади он выглядит почти комично: конь, хотя и крупнее, чем у его спутников, под этим всадником кажется пони.

«Níor chóir duit a bheith anseo, Mel ap Mor», — строго окликает Сиан, когда отряд достигает первых домов. «Tá tú ag briseadh an chonartha». Если мне угадывать — он требует, чтобы они повернули назад.

Собаки останавливаются. Все три смотрят на Сиана не шелохнувшись, с пугающей пристальностью. Следом осаживают коней и воины, а их предводитель спешивается. «Cá bhfuil sé?» — резко и настойчиво. На поясе у него длинный клинок. Почти палаш.

«Cas timpeall, Mel ap Mor».

«Cá bhfuil sé?» Воин спокойно делает шаг вперёд. Намеренно повторяя вопрос, он даёт понять, что игнорирует любые предостережения Сиана. Люди ещё сидят в сёдлах, но уже расходятся в стороны. Рассредотачиваются.

Сиан видит это, но стоит на своём, без страха. «Ní ghortóidh sé seo ach Fiachra», — мягко увещевает он.

«Cá bhfuil sé?» — темноволосый воин стоит теперь прямо перед Сианом. Нависает над ним.

Друиду приходится задирать голову, чтобы встретиться с ним взглядом, однако в его осанке нет и тени сомнения в собственной власти. «Ní féidir leat…»

Вспышка стали. Ясеневый посох раскроен надвое и с грохотом падает на землю; отрублённая голова Сиана катится рядом, алая кровь брызжет во все стороны. Мгновение — никто не двигается.

Крики. Хаос. Собаки рычат и бросаются на людей — по какому знаку, я не разберу. Деревенские разбегаются, пока дружинники пришпоривают коней, с оружием в руках. Я кусаю язык, чтобы не закричать. Мальчик рядом со мной по-прежнему смотрит в окно. Не в силах поверить. Его тело сотрясает дрожь. Сестра плачет. Оба видели.

«Идите за мной». Собственный голос удивляет меня своей твёрдостью — я опираюсь на посох Сиана, поднимаясь на ноги, и знаком зову детей к дальнему окну. Мы у самой окраины деревни, а густой лес — всего в пятнадцати метрах. Друид переоценил уважение этих людей к его сану, но я не думаю, что это было высокомерие: друиды здесь явно почитаемы. И если люди короля Фиахры так легко его убили, вряд ли они намерены оставлять свидетелей.

Этот дом обыщут не первым — но оставаться здесь нельзя.

Когда ни один из детей не двигается с места, я касаюсь мальчика посохом. «Tar». Слово вырывается вполголоса, и я сам себе удивляюсь. «Идём» — насколько я помню, хотя тут же начинаю сомневаться. Сиан, должно быть, произносил его достаточно часто, чтобы оно осело где-то в подсознании.

К счастью, что бы это слово ни значило, звучит оно достаточно близко к нужному — оба ребёнка встрепенулись и бросились ко мне. Я указываю в окно, на лес, но в этот самый миг в поле зрения вплывает всадник. Копьё наготове. Глаза обшаривают округу.

«Сгнившие боги». Я приседаю, укрываясь, и тяну детей вниз, прижимая палец к губам с нажимом. Мальчик — лет пяти-шести — храбро кивает, показывая, что понял. Через мгновение то же делает девочка, годом или двумя старше.

За спиной открывается дверь, и я резко оборачиваюсь — и лишь тогда перевожу дыхание, узнав мужчину, который проскальзывает внутрь: это отец детей. Они бросаются к нему, а он вполголоса говорит что-то утешительное, не выпуская косу из рук — как оружие.

Он замечает меня. Взгляд падает на посох Сиана. По лицу пробегает смесь растерянности и гнева, но оба чувства почти мгновенно гаснут. Что бы он ни увидел во мне, это не так срочно, как то, что творится снаружи.

Он говорит что-то детям и указывает на окно, ближайшее к лесу. Я машу рукой, привлекая его внимание. Быстро качаю головой и знаком зову его к себе — показываю воина, что стоит всего в шести метрах. Крики продолжаются. Их становится меньше. Всё отчаяннее. В ноздри ударяет первый запах дыма.

Вэк. Они не обыскивают дома. Они просто сжигают всё подряд и ждут, когда люди сами выбегут к ним.

Отец смотрит на меня с отчаянием. Потом — на своих детей. Он знает, что грядёт.

Я привлекаю его взгляд. Времени на сомнения нет. «Они идут за мной». Я понимаю, что он не поймёт слов, но стараюсь передать смысл жестами. «Я позволю ему увидеть меня. Вы встанете за дверью». Я указываю на него, потом на угол. «Он войдёт…»

Я изображаю удар.

Он смотрит на меня. Страх хорошо скрыт ради детей — но я его вижу. Он не воин.

Он кивает.

Я не жду, пока он всё осмыслит, — те, кто поджигает деревню, не могут быть далеко. Высовываюсь в окно, словно не заметил стражника. Достаточно далеко, чтобы отсутствие руки бросалось в глаза.

Окрик; я позволяю глазам расшириться от испуга, делая вид, что лишь сейчас его заметил, и отпрыгиваю обратно вглубь комнаты. Топот быстрых шагов. Умный человек поднял бы тревогу. Поджёг бы хижину и вынудил меня выйти. Но он видит меня сквозь окно — я прижался к дальней от двери стене, и он уверен, что я в ловушке. Наверное, хочет получить честь за мою смерть.

Он врывается в дверь. Сплошные мышцы и самоуверенность. Дети пронзительно кричат. Он не обращает на них никакого внимания — взгляд прикован ко мне. Из тёмного угла фермер делает шаг вперёд и размахивается косой. Удар весомый, с разгона.

Но не точный.

Воин рычит — боковым зрением он улавливает проблеск железа и в последний миг уворачивается; изогнутое лезвие задевает его левую руку, оставляя длинный глубокий порез, но этого недостаточно, чтобы остановить его.

Захватчик разворачивается. Злой, однако владеющий собой. Его копьё молниеносно бьёт по косе, когда фермер пытается замахнуться снова. Я бросаюсь вперёд в тот же миг, хотя уже понимаю — слишком поздно.

Небрежным выпадом воин пронзает сердце фермера.

Мальчик вскрикивает, когда коса со звоном падает на пол; он огибает бойца и бросается к отцу. Девочка молчит. Смотрит. Не понимает. Жизнь уходит из глаз мужчины — он смотрит на своих детей. Его взгляд скользит ко мне. Умоляющий.

Я бью нападавшего в раненое плечо, но у меня одна рука и только посох Киана. Он достаточно искусен. Он отбивает удар и швыряет меня в сторону. Торец копья с хрустом врезается мне в висок. В глазах вспыхивают пятна. Потом приходит боль. Острая, жгучая, такая, что из меня вырывается крик.

Его копьё — у меня в боку. Глубоко, рассекая мышцы.

Я отступаю назад. Ещё достаточно соображаю, чтобы встать между ним и детьми. Дым теперь стелется по хижине. Кажется, крыша занялась. “Бегите!” — кричу я им, зная, что они не поймут, и отчаянно жестикулирую в сторону окна за моей спиной, готовясь к обороне. Быть может, мне удастся сдержать его достаточно долго, чтобы они добрались до леса. Быть может, хотя бы моя смерть будет не напрасной.

“Cróga, ach gan phointe.” Низкий, глубокий голос. Лукавый, почти скорбный. Словно он просит прощения, хотя это скорее снисходительное извинение, нежели искреннее. Мне и самому едва не смешна нелепость происходящего. Мне следовало бежать. Это не бой, который я могу выиграть. Это и вовсе не бой.

Но он так сосредоточен на мне, что не замечает, как мать детей проскальзывает в открытую дверь. Её зелёные глаза дики. На бицепсе — глубокая рана. Вся рука блестит от крови. Она видит мужа, и по её лицу пробегает нестерпимая боль.

Она подбирает косу. Я смещаюсь в сторону, не отрывая взгляда от глаз нападавшего. Притягиваю его внимание к себе, чтобы он стоял к ней спиной, — и не даю ему ни малейшего намёка на её присутствие.

Кто-то из детей — кажется, девочка — издаёт крик надежды, но предупреждение запаздывает.

Железо сверкает в отсветах разгорающегося сверху пламени. Раздаётся тяжёлый, влажный звук. Коса отходит с брызгами крови; мужчина оседает на пол, свет выметен из его глаз, а голова запрокинута под чудовищным, неестественным углом.

Белокурая женщина бросает окровавленный инструмент рядом с ним. Она дрожит, но на мгновение бросает взгляд на тело — словно бросая вызов, не вздумает ли оно подняться, — а потом стремительно бросается к детям, шепча им тихий поток успокоительных слов. На тело мужа она не смотрит. Девочка льнёт к ней.

— Путь свободен. — Я ловлю её взгляд и настойчиво указываю в сторону леса. Она понимает и быстро отдаёт детям указания, пока мы вместе помогаем им выбраться в окно. Мальчик кашляет, когда вслед за сестрой протискивается наружу, — дым густеет. У нас над головами потрескивает. Соломенная крыша занимается слишком легко.

Оба ребёнка уже снаружи, бегут пригнувшись к лесу. Добираются до опушки. Исчезают. Женщина делает мне знак. Она хочет помочь мне выбраться в окно.

Я качаю головой и оглядываюсь на два мёртвых тела.

— Они не остановятся, — говорю я, зная, что это бессмысленно, но всё равно произносю вслух. Киан был так уверен в своей неприкосновенности. — Пока я жив.

Лижущие языки пламени теперь видны воочию. Я делаю шаг к воину с почти отрублённой головой. Останавливаюсь. Огонь многое скроет, но не всё. Отряд там, снаружи, захочет опознать его — скорее всего, узнает по росту, а может, и по другим чертам, которые не уничтожит пламя.

Женщина смотрит на меня. Медлит. Опускается на колени рядом с мёртвым мужем. Целует его в губы.

Потом подбирает истекающую кровью косу и протягивает мне. Кивает — слёзы в глазах. И исчезает в окне вслед за детьми.

Жар теперь невыносим. Дым почти непробиваем. Снаружи крики сменились голосами мужчин. Спокойными. Переговаривающимися. Я прижимаю ткань рубашки к лицу. Некогда колебаться или давать волю брезгливости.

Я скидываю плащ и наклоняюсь, аккуратно укутывая им плечи фермера. Беззвучно прошу прощения.

Потом высоко поднимаю косу и прицеливаюсь в левое плечо мертвеца.