Ноябрь 2045 г.

Когда выходишь из ярко освещённого помещения в кромешную темноту, мир словно замедляется, увязая в густом, липком мраке. На мгновение зрение перестраивается, но этого достаточно, чтобы ты продолжал нормально видеть. И совсем недолго ты беспомощен, как слепой, выброшенный во тьму новорождённый котёнок, трепещущий в ледяной пустоте безвременья. Это и есть ослепительная тьма — живая, давящая, чуждая.

Затем, дрожащими шагами, ты вступаешь в этот новый мир, где каждый звук разносится эхом, обнажая жуткие глубины подземелья. Прохладный металл технического тоннеля под босыми ступнями кажется чужеродным, враждебным. Каждый шлёпающий звук твоих шагов рождает панический страх, потому что ты уже не знаешь, откуда раздаётся этот звук — от тебя или чего-то иного, чего-то, что наблюдает.

Ты вздрагиваешь от резкого щелчка механического реле. Замерший в оцепенении, слышишь, как протяжно стонет металл, словно конструкция комплекса с трудом сдерживает страдания, вгрызаясь в саму себя ржавыми зубьями. Этот глухой, утробный ропот напоминает голос голодного зверя, запертого где-то в глубине. Каждый звук вгоняет тебя в ступор. Ты стискиваешь зубы, плечи сжимаются, но холод проникает под кожу, добираясь до самых костей. А потом…

Крик. Пронзительный, застывший между стенами. Детский крик.

Комок в горле. Лёгкие сжимаются, дыхание сбивается. Ты моргаешь, стараясь отогнать нарастающий страх, но звук не исчезает. Он растёт. Он захватывает пространство. Он забивает твои уши липкими щупальцами. Ты сглатываешь, судорожно хватая ртом воздух, и, пересиливая себя, двигаешься вперёд, каждый шаг — борьба с ужасом.

Из вязкой, затаившейся тьмы вдруг вспыхивает мерцающий огонёк — слабая лампочка, мигающая, словно последнее предсмертное дыхание электрического существа. Ты следуешь за светом, ведомый как мотылёк, с единственной мыслью — выбраться. Но когда достигаешь цели, оказывается, что спасения нет. Только тюрьма, погружённая во мрак.

Дальше очередная тёмная комната с низким потолком. Стены и пол словно поглощают свет. Нет окон, нет выхода. Только металлические столы, холодные, блестящие, как осколки льда, отражающие в себе уродливую реальность. Громоздкие стеклянные колбы отбрасывают зловещие тени. Внутри… что-то… что-то неподвижное, чёрное, застывшее в жидкой мгле.

Ты делаешь шаг. Спотыкаешься. Падаешь.

Боль взрывается во лбу, заполняя череп звонким эхом удара о металлическую ножку стола. Полка дрожит, и что-то тяжёлое падает сверху, вдавливая тебя в пол. Ты судорожно переворачиваешься, хватая воздух, ища опору. Пальцы натыкаются на нечто мягкое, тёплое, но безжизненное.

Рука.

Окровавленная, маленькая, словно детская. Ты вскрикиваешь, но из горла вырывается только сдавленный хрип. Отшатываешься, отбрасывая её прочь, но ужас уже обволакивает тебя. Паника стирает разум, дробит мысли в хаотичное мелькание образов. Тело дрожит, а ноги больше не чувствуют опоры.

Ты встаёшь, пошатываясь, спотыкаешься вновь. В тусклом свете видишь… то, что скрывалось в колбах.

Тело.

Мёртвый мальчик, заточённый в бесцветной жидкости. Он парит, безжизненный, с застывшим взглядом, невидящими глазами, погружённый в бесконечную агонию. Его тёмно-карие глаза, почти чёрные, сверлят тебя сквозь толщу стекла. Губы тонкие, волосы, словно щупальца мёртвой медузы, колышутся в вязкой жидкости. Ты замираешь, дрожа, молишься, чтобы это была иллюзия. Но нет.

Ты сгибаешься, твои внутренности выворачивает на пол, оставляя только сухую пустоту.

И вдруг…Ты видишь отражение.

Рука касается прозрачной стены, и внезапно ты понимаешь, что это не стекло, а зеркало. С той стороны — мальчик. Такой же. Тот самый, что покоится в колбе. Но в отражении он жив. И это ты. Мир сужается в тёмный тоннель. Тело немеет, разум тонет в вязкой, удушающей панике.

Шлёп-шлёп! Шлёп-шлёп! Шлёп-шлёп!

Маленькие ступни не чувствуют боли. Не чувствуют холода. Только пустота. Как? Как милый старик — Кизляк, тот, кого они все считали отцом, превратился в монстра? Когда? Нет. Ответ прост.

Когда братьям исполнилось по пять лет. Всем двадцати пяти. Он ждал. Он растил их. Лелеял. Только для того, чтобы потом…

Резать. Колоть. Кормить ужасом. Стравливать. Погружать в ад. Сжимать их жизни в своих сухих, скрюченных пальцах, выдавливая остатки человечности.

Все мертвы.

Все.

Все!

Ты снова падаешь на промозглый, пропитанный болью пол, не в силах подняться. Ужас сковывает каждую мышцу, а горе словно чёрное море накрывает тебя с головой. За твоей спиной, в зловещей темноте отсека, лежат тела двадцати трёх мёртвых братьев. Их холодные, застывшие тела — безмолвные укоры. И теперь самое страшное — остался только ты. Единственный. Возможно, где-то ещё ждёт спасения последний… но сердце подсказывает: нет. Он тоже уже мёртв.

Ты встаёшь, дрожащий, едва держась на ослабевших ногах, и идёшь дальше.

Шлёп-шлёп! Шлёп-шлёп! Шлёп-шлёп!

Холод металлического пола разрывает кожу, пронзая, как тонкие лезвия льда. Торс ноет от стылого воздуха, а плечи вздрагивают от неистовых, рвущихся из груди рыданий. Почему всё изменилось? Почему мир, что когда-то был тёплым и безопасным, превратился в кошмар? Год назад Кизляк рассказывал братьям, как они будут жить на поверхности — как семья, как отец и сыновья. Он показывал старую, пожелтевшую фотографию: мужчина в широкой шляпе, два мальчика, счастливые, смеющиеся, держащие мяч и палки, готовые играть. Так просто. Так невинно. Так лживо.

А потом… потом он начал забирать детей. Один за другим. По двое. По трое. Они исчезали в темноте коридоров, и больше их никто не видел. Пока в конце концов не остался только ты.

Вспышка света. Слишком яркого, режущего глаза. Ты замираешь, застыв в мрачной тени, чтобы заглушить предательски гулкие шлёпающие шаги. Подкрадываешься, заглядываешь за угол.

Кизляк. Старый, седовласый, сухой, как иссохший корень. И… он. Братик. Последний. Подвешенный вниз головой на металлическом столе, прикованный ремнями, он дрожит, не понимая, что происходит. А Кизляк? Он держит в руке длинную, острую иглу, склонившись над беззащитным телом, словно хирург перед вскрытием.

Что-то взрывается в тебе. Как буря. Как ураган. Ты кричишь, и стены вздрагивают от твоего голоса. Волна ненависти, боли и ярости рвёт всё вокруг. Без рук. Без касания. Невидимая сила сметает столы, ломает стёкла, врезается в Кизляка, и он падает, ударяясь о жёсткий пол. И остаётся лежать без движения. Без сознания.

Братик трясётся, хлопает глазами, не понимая, что происходит. Он не знает, зачем его привязали. Не знает, почему Кизляк держал эту иглу. Почему теперь старик валяется, словно выброшенная кукла.

— Пойдём! — твой голос — хриплый, полузадушенный, но полный решимости. Ты срываешь кожаные ремни. — Нам нужно бежать!

Туннель — бесконечный, тёмный, ледяной. Пол словно живое лезвие, разрезающее босые ступни. Но теперь ты не один. Теперь вас двое. Два силуэта, дрожащие, измождённые, ползущие сквозь мрак. Из двадцати пяти братьев ты спас только одного. Только одного.

Кизляк пытался выкачать из него жизнь, вонзая иглу в вену. Кровь снова закипает в тебе. Ты стискиваешь зубы так сильно, что челюсти ломит. Он должен был умереть. Должен был. Но он остался там, на холодном полу, а ты… ты спас брата. Теперь — только вперёд. Только вперёд!

И вот… впереди свет. Мигающий. Призрачный. Надежда? Нет. Преграда.

Перед вами — тень. Охранник. Огромный, зловещий, стоящий, как стражник у ворот ада. Ты замираешь. Дыхание прерывается. Внутри снова поднимается ярость. Он мешает. Нужно его смести. Разорвать. Разрушить.

Но он вдруг делает шаг назад. Его лицо… меняется. Морщины разглаживаются. В глазах больше нет угрозы — только шок, только дрожь узнавания.

— Сын? — Голос глухой, срывающийся.

Ты застываешь.

Охранник смотрит на твоего брата. Его лицо… смягчается. В глазах появляется что-то странное и… необычное для этого места. Тепло. Понимание. И тогда он делает шаг вперёд, наклоняется чуть ниже и, с какой-то нереальной, почти неземной нежностью, произносит:

— Пойдёмте. Надо уходить. Я никому больше не дам вас в обиду.

Этот кошмар всегда возвращался к Виту в виде отрывков, словно некая невидимая сила стремилась стереть из его памяти все детали жизни его и брата. Иногда Вит и сам не хотел помнить. Каждую ночь, погружаясь в тишину, он мысленно молился, чтобы небеса избавили его от воспоминаний о том ужасном прошлом, о котором напомнил Черномор всего четыре месяца назад.

Но это прошлое, словно тень, не покидало его, возвращаясь снова и снова, как кусочки ткани, всплывающие из глубин памяти. И хотя многие детали всё ещё оставались скрытыми, перед глазами Вита вырисовывался общий контур того, что произошло восемь лет назад в Переславле-Залесском. Воспоминания брата, словно камни, тяжело падали в воды памяти, расходились кругами и настигали его, не давая забыть.

И вот снова корова, словно будильник каждое утро, своим нечеловеческим, дьявольским воем, похожим на ужасающий хохот, вырвала мальчика из объятий сна и воспоминаний. Словно срывая вуаль, похожую на туман, который уже четыре месяца не исчезал, покрывая ум Вита. На верхней койке двухъярусной кровати зашевелился брат. Через несколько минут его лицо появилось над краем, улыбающееся и довольное, и весёлый голос спросил:

— Вит! Снег опять пошёл! Пойдём мыться!

— Мылись вчера, — пробурчал Вит, натянув на голову шкуру волка, которая служила ему одеялом. Так хотелось поспать ещё и выспаться, наконец, чего не удавалось уже четыре месяца из-за этих дрянных воспоминаний, приходящих во сне и открывающих Виту по крупицам прошлое: — Теперь всегда снег будет. Пока лето не наступит. Уже неделю как ноябрь.

— Ну, Вит! — заканючил Вовк, словно уговаривая, с лёгкой каплей детской настойчивости в голосе. — Давай! Давай! Давай!

Вит с сомнением взглянул на брата. Неужели тот действительно забыл, что вчера они уже мылись? Конечно, помнил. Он ведь всегда вспоминал, что происходило вчера, но о событиях восьмилетней давности до их побега из бункера Кизляка — нет. Его память становилась зыбкой, как туман. А Вовк, казалось, был способен мгновенно забывать именно об этом, как если бы метель унесла все эти воспоминания и замела огромными снежными барханами.

— Мазута не хватит, чтобы потом греть кунг, — проворчал Вит. Он знал, как это было неприятно — его братишка вечно пребывал в этом счастливо-упоённом состоянии, в то время как сам Вит уже четыре месяца не мог позволить себе такую лёгкость, с тех самых пор, как встретил Черномора. Может быть, он слишком сильно хотел забыть, поэтому и не мог? Вон, Вовк после его рассказов всегда вспоминал прошлое, но и дня не проходило, как он вновь забывал, будто у него в голове шла своя метель, стирающая белым снегом всё ненужное, страшное, всё, что случилось за той чертой, которой Вовк отгородил жизнь в бункере с Кизляком от счастливой жизни с отцом, в которого он же превратил охранника того бункера.

— Ну, так мы у нефтяников купим! — с уверенностью в голосе ответил Вовк, всё так же весело покачивая головой. — Мы ведь сегодня встречаемся?

— Зима может дольше продлиться! И нам топлива не хватит на всё! Нужно экономить, — резко возразил Вит.

— Ну, Вит! — Вовк снова скорчил свою смешную, нелепую гримасу, такую беспомощную и в то же время забавную, что Вит не мог противостоять. — Давай! Давай! Давай!

— Ладно, ладно! — махнул руками Вит, уже теряя терпение, но не выдержав. — Только сегодня мазут подкидываешь ты!

— Ура! — весело закричал Вовк и, не теряя ни секунды, соскочил с верхней полки, затопав босыми ногами по холодному полу кунга, направляясь в угол, где стояла буржуйка. В ведре рядом ещё оставалось достаточно мазута, вперемешку с битумом, чтобы пару дней согревать этот дом. А раз уж они с Витом решили помыться, нужно было сделать температуру в кунге хотя бы приближённую к тридцати градуам. Ну и ладно. Пусть радуется. Вечером они выторгуют у нефтяников ещё, можно себе позволить.

— Эй! — крикнул вдогонку Вит. — Корову покорми сначала!

— Э-э-э… — Вовк замедлил шаг, пытаясь придумать оправдание, почему именно сегодня не надо этого делать, но не нашёл ни одного. — Ладно!

Он быстро оделся, схватил кусок вяленого мяса и выскочил из кунга. Дверь открылась, впустив в дом вихрь снежинок, а затем закрылась, поглотив весь свет и вернув полутьму, как и прежде. Вит тяжело вздохнул, вставая с нижнего яруса кровати. Ему уже давно надоело быть единственным здравомыслящим в семье. Но с Вовком он ничего не мог сделать. Разум брата как будто был отделён от реальности, то подкидывая фрагменты прошлого, то полностью стирая их, делая его на вид намного младше, чем он был на самом деле. Всё это происходило после его «вспышек», когда проявлялись какие-то странные воспоминания.

Например, вчера после бани он сказал Виту абсолютно серьёзно, что Черномор и Кизляк мертвы. Откуда он мог узнать, если эти двое были далеко, на другом конце света? Но Вовк не сомневался в своём заявлении, а когда Вит попытался уточнить, оказалось, что брат ничего не помнит о событиях восьмилетней давности, которые так часто мучили Вита во снах. После таких странных провалов Виту приходилось рассказывать брату всё по порядку — вспоминать их совместные страдания, как они с Вовком были подопытными кроликами у Кизляка. Но…

Вит снова вздохнул. Наверное, на этот раз он подождёт с рассказом до завершения встречи с нефтяниками, которая была назначена на вечер. Пусть брат пока немного порадуется, побудет счастливым, не думая о том, что было. Вит бы и сам с радостью оставил всё как есть, позволил бы брату забыть… Но вот беда — воспоминания однажды вернутся. И, чем дольше их скрывать, тем больнее будет их возвращение.

Ещё четыре месяца назад Вит ненавидел Вовка за его неуклюжесть и медлительность. Его заторможенные решения порой ставили под угрозу их жизни, когда всё зависело от быстроты реакции на ловушки рейдеров или нефтяников, когда каждое действие могло стать решающим для их спасения. Вовк часто подводил Вита и их отца. Но этим летом, когда отца не стало, Вит наконец понял, что на самом деле было причиной неуклюжести и заторможенности брата. Всё началось восемь лет назад, когда ужасный Кизляк мог расправиться с ними. Его новые силы помогли им сбежать, но при этом лишили Вовка способности мыслить ясно и быстро. Он, можно сказать, принёс свой разум в жертву, чтобы у них была хоть какая-то возможность уйти и забыть всё, что происходило в Переславле-Залесском. И, несмотря на все новые приобретённые слабости, именно благодаря Вовку у них был шанс на будущее, возможно, единственный шанс выжить.

Виктор Соколов — охранник и помощник Кизляка — благодаря Вовку забыл, кто он есть, и восемь лет воспитывал детей как своих, пока мстительный зверь не убил его. А потом Вит вспомнил, как Вовк вытащил его из Переславля-Залесского. И Вовк тоже вспомнил, но тут же, пока очищал разум Черномора, опять забыл. И так повторялось снова и снова. Каждый раз, когда Вовк пользовался своим даром, когда он заставлял кого-то из охотников или рыбаков забыть что-то важное, или чувствовал приближение опасного зверя, или освобождал путь от дерева, преграждавшего дорогу, — память возвращалась, но вскоре исчезала, как дым.

Когда Вовк вспоминал, ему открывались события, произошедшие в сотнях, а может, и тысячах километров от того места, где они были, и… Тут же всё, что происходило в Переславле-Залесском, — пытки, страдания и двадцать три мёртвых брата, — выветривалось из головы мальчика, как если бы никогда и не существовало.

Как будто внутри его головы сидел маленький человечек, который при малейшей умственной нагрузке начинал мести метлой, вычищая те уголки памяти, которые касались детства Вовка до пятилетнего возраста. Это была своего рода чугунная заслонка, которая опускалась, словно реальность уходила в тень, а вперёд выступало то, что Вовк когда-то придумал: некогда давно погибшая любящая мать и отец, защищающий их от ужасов нового мира и заботящийся, пока не погиб четыре месяца назад… Вовк снова становился тем счастливым чудаком, который своей нелепостью затмевает даже сам себя. Он терял способность различать реальность и вымысел, словно возвращался в детство, когда он и его брат могли без забот играть и веселиться без усталости.

Вит, как и прежде, испытывал злость, но после откровения в тёмном туннеле, когда к нему вернулась часть его прошлого, он больше не мог ненавидеть брата. Вовк пожертвовал для него гораздо большим, чем просто своей жизнью. Не каждый взрослый осмелился бы отказаться от памяти о себе, чтобы спасти одного из двадцати пяти.

Теперь Вит жалел Вовка, стараясь быть с ним мягче, но это не всегда получалось. Он понял, что рассказы о прошлом, которое теперь иногда появлялось в его снах, могут помочь вернуть разум брата в нормальное состояние. Как только он замечал, что Вовк ведёт себя неестественно, Вит начинал рассказывать о былых днях, и брат вспоминал всё-всё-всё, преображаясь. Жизнь их снова текла по накатанной колее, где было не так много опасностей, а подводные камни, о которых предупреждал Список Смерти, отходили на второй план.

Только теперь в Списке появилась новая запись-предупреждение: «Чтобы не умереть, как отец, всегда изучай, на кого охотишься, и следи за всеми подходами. Вдруг смерть зайдёт с чёрного хода?»

Вит нахмурился. Воспоминание об отце вызывало боль в его душе, но сам он учил детей меньше думать о мёртвых. Они были лишь уроком, предупреждением о том, как не следует поступать, если хочешь выжить. Каждый человек на пути, каждое действие в этом мире должны были направлены на продление твоей жизни. А всё остальное было как герои из учебника истории. Спасибо им, что погибли вместо тебя, оставив тебе шанс жить немного дольше.

Хотя отец не был родным, что открылось лишь четыре месяца назад благодаря Вовку, он заботился о мальчиках восемь лет и учил их всему, что знал сам или чему научился от других. Именно благодаря ему братья могли спокойно жить в этом мире, где любой мог устроить на них смертельную охоту.

Только время «Ледового перемирия» могло собрать семьи охотников и рыбаков, заставить их на полгода прекратить вражду и объединиться, создав иллюзию общины, хоть и временную. И вот это время пришло. Сегодня Вит с Вовком встретятся с нефтяниками, и можно будет спокойно поехать в Рыбинск, присоединившись к сотням таких же кочующих семей, чтобы перезимовать с ними и разъехаться к лету.

О возможности найти новую семью и разделиться с Вовком Вит уже не думал. Он не мог оставить брата. Не мог позволить, чтобы кто-то, не зная их истории, взял контроль над Вовком, который когда-то вытащил Вита из лап смерти и Кизляка. Его же никто не поймёт! В таких суровых условиях, где выживание и борьба за место под жарким солнцем — это всё, что имеет значение, никто не будет разбираться в странностях Вовка. В лучшем случае его убьют, в худшем — пожалеют и будут относиться как к трёхногой собаке, которая ещё дорога, но уже не в силах выполнять свои обязанности. Поэтому мысль о разделении была неприемлема. Вит понимал, что витающий меж прошлым и настоящим брат не мог за себя постоять, не различая, что реально, а что — нет.

Снаружи раздался горький плач коровы, похожий на причитания девушки по только что умершему жениху. Так она выражала удовлетворение от еды. Значит, Вовк скоро зайдёт в кунг и снова начнёт канючить насчёт помывки. Как бы Виту ни хотелось продлить свою пятнадцатиминутную утреннюю негу, больше валяться было нельзя. Мир диктовал свои правила.

Мальчик выбрался из постели и протёр бляху от ремня, лежавшую на полочке — это было всё, что осталось от отца. Каждый день Вит гладил этот блестящий металл с изображением звезды и благодарил папу за то, что научил его жить, и за Список Смерти, который тот заставил выучить. Следуя ему, Вит избегал многих опасностей, а от остальных, более скрытных, его защищал Вовк. Так и будет дальше. Он будет оберегать брата от всего людского и злого, а тот, в свою очередь, — Вита от всего противоестественного и неожиданного.

Буржуйка в кунге тихо потрескивала, наполняя комнату жаром. Даже внизу воздух успел прогреться. Уже можно искупаться и готовиться к пути. Сегодня нужно много успеть: после купания навестить схрон, погрузить мясо и шкуры в кунг и ехать к нефтяникам из Ярославля, чтобы обменять товар на горючее. Пары бочек вязкого мазута хватит на зиму, если, конечно, она не затянется на два года. Затем снова вернуться, загрузить мясо и шкуры и ехать на зимовку в Рыбинск, чтобы утром соединиться с рыбаками и охотниками на Рыбинском водохранилище.

Внизу, напротив печки, раздался шорох. Вит, услышав его, улыбнулся. Это проснулся Каин — их домашний паук. Каин, так называл его отец, жил в кунге уже два года и стал любимцем мальчиков. Вит постучал по полке, на которой лежал отцовский ремень: «Тук! Тук-тук! Тук!» И в ответ по углам кунга снова зашуршало. Каин прокрался по своим излюбленным темным и скрытым от глаз людей ходам, чтобы неожиданно выскользнуть из щели рядом с Витом, приветствуя своих хозяев.

Каин приближался. Через несколько секунд на полке, куда постучал мальчик, возник огромный, в две ладони Вита, мохнатый паук. Он встал на задние лапы и четырьмя передними приветствовал Вита, словно знал, что его ждёт ласка. В его многочисленных глазах играли отблески света, а чёрно-золотистая шерсть с ярким алым крестом на спине вздыбилась, как бы предвещая удовольствие от прикосновения. Хелицеры хищно раскрылись, готовые схватить добычу, но паук знал, что Вит обязательно накормит его. И мальчик не заставил себя долго ждать. Он протянул Каину полоску сухого мяса, и пока тот перебирал еду хелицерами, Вит осторожно погладил паука по спине. Каин, отдаваясь удовольствию, заскрипел хитином, и этот звук, тихий и жуткий, наполнил пространство, словно сам кунг прислушивался к их ласкам.

Вдруг скрипнула входная дверь, и в проёме мелькнула кирпичная стена церкви Спаса Всемилостивого из села Спасс, неподалёку от Рыбинска. Это было скрытое место, выбранное отцом для маскировки кунга на временных стоянках. Корова своим жутким, демоническим подвыванием сделала окрестности необитаемыми на целых пять километров, заставив всю местную живность искать укрытие. Развалины церкви и зловещий, потусторонний плач коровы угнетали даже самых крепких зверей, а инстинкт самосохранения диктовал тварям при любой возможности избегать этих мест. Но братья, словно не замечая этого, умело заводили кунг между красными стенами разрушенной церкви. Рухнувшая крыша больше никогда не обрушится, и никто не рискнёт приблизиться к этому опасному зданию. А вот кунг чувствовал себя здесь как дома, уютно устроившись между пустыми оконными проёмами и кирпичными стенами.

Корова, повернув свою лиловую голову, взглянула на Вовка, который появился в дверях. Её лицевые щупальца шевельнулись, и из-под них вырвался жуткий, печальный вздох, словно сама земля отзывалась на её присутствие.

Каин, почувствовав движение, мгновенно оставил еду и метнулся к двери, следуя своим скрытым маршрутом, чтобы поприветствовать второго мальчика. Вовк же, вместо того чтобы погладить питомца, стряхнул на него целый сугроб снега, из-за чего паук, смешно подпрыгнув, с недовольным шипением ретировался обратно на полку.

— Всё! Покормил! — триумфально объявил Вовк. — Ты слышал её довольное урчание?

— Конечно! — кивнул Вит. — Как всегда, пол-Спасса её урчание слышит! Это просто здорово!

— Ага. Отец пришёл? — вдруг спросил Вовк, пряча улыбку. Он стал серьёзным, как будто только что понял, что всю ночь от него скрывали, куда ушли родители. — А Ма когда вернётся?

— Э-э-э... — Вит едва не вырвал из себя горькую правду, что отца, а тем более матери, с ними давно нет. Но он вовремя сдержал себя. — Скоро будут, Вовк! Скоро! — и сразу же сменил тему. — Ты готов искупаться?

— Всегда готов! — радостно закивал брат, словно в один момент вернувшись к жизни. В глазах Вовка зажегся тот самый задорный огонёк, а на розовеющем от холода лице расплылась искренняя, светлая улыбка.

— Тогда скидывай шмотки! — весело крикнул Вит.

Каин, жуя в сторонке полоску сухого мяса, неодобрительно покосился на мальчишек. В его многочисленных глазах читалось искреннее непонимание: зачем эти двуногие вдруг начали сбрасывать с себя шкуры? Почему, будто сойдя с ума, они выскочили на улицу, голые, прямо в ледяной снег, который кусался и жалил, словно стая разъярённых ос?

Тринадцатилетние мальчишки, визжа от холода, с разбега ныряли в сугроб у стены. Они подставляли тела колючему ветру, набирали горсти сверкающего снега и с хохотом швыряли его друг в друга. Растирались, барахтались в пушистом покрове и орали так, словно их гнал сам дьявол. Корова, выпучив свои фиолетовые глаза, наблюдала за этим безумием с выражением полного ошеломления на уродливой морде. Даже её щупальца застыли в недоумении.

А мальчики продолжали дразнить зиму, пока холод не начал пробираться под кожу, цепляясь за рёбра ледяными пальцами. Тогда, захлёбываясь смехом, они рванули обратно в тёплый кунг, сбили с себя налипший снег и с головой закутались в сухие волчьи шкуры.

Потом долго согревались, ощущая, как постепенно возвращается тепло, разливаясь по телу приятной истомой. Они лежали рядом, довольные, чистые, счастливые — просто от того, что есть друг у друга.

Пока Вовк вдруг снова не спросил:

— А Па с Ма когда будут?