При этом Крылов был невероятно неряшливым. Марья Федоровна Каменская, писательница и мемуаристка, вспоминала: «Грязный был голубчик, очень грязный! Чистой рубашки я на нем никогда не видала; всегда вся грудь была залита кофеем и запачкана каким-нибудь соусом; кудрявые волосы на голове торчали мохрами во все стороны; черный сюртук всегда был в пуху и пыли; панталоны короткие, как-то снизу перекрученные, а из-под них виднелись головки сапог и желто-грязные голенища».

Садясь за стол, Крылов повязывал себе салфетку. Она быстро развязывалась и спадала, но Иван Андреевич, самозабвенно поглощая пищу, этого, естественно, не замечал. Думая, что у него салфетка, вытирал свои испачканные руки вместе с обшлагами (их он тоже пачкал) о манишку и жилет. Жилеты баснописец любил белые.

По слухам, как-то раз, получив приглашение на маскарад, Крылов решил посоветоваться – какой костюм ему надеть.

– Вы просто вымойтесь и причешитесь, – якобы ответили ему. – И тогда вас никто не узнает.

На полу, рядом со стулом Крылова постоянно валялись обертки и косточки. Словом, катастрофа.

Однако же Крылову все это прощалось. Он ведь был великий.

Еще хуже выглядело крыловское жилье. Повсюду пыль, сигарные окурки. Больше того – Иван Андреевич в своей гостиной кормил воробьев и голубей. Распахивал окно и сыпал крошки прямо на ковер.

Говорили, что Крылов часто ходил у себя дома полностью раздетый. В том числе и при гостях.

Не исключено, что баснописец стал одним из прототипов гончаровского Обломова.

За столом же Крылов рассуждал о высоких материях. Мог, например, заявить:

– Нет, господа, это еще не решено, что лучше: солонина горячая или холодная!

Светские условности Иван Андреевич даже не презирал – он просто их не замечал. Все разговоры норовил свести к еде. Двенадцатилетняя дочь Олениных однажды все же упросила баснописца черкнуть ей в альбом экспромт.

Крылов написал:

Барышня была разочарована.