Сказывался и ракурс, в котором Чехов видел жизнь. Саркастичный, критический, острый. Конечно, это отразилось и на восприятии еды.

В 1887 году Антон Павлович гостил у знакомого в Рагозиной Балке. Вот его гастрономические впечатления: «Утром чай, яйца, ветчина и свиное сало. В полдень суп с гусем – жидкость, очень похожая на те помои, которые остаются после купанья толстых торговок, – жареный гусь с маринованным терном или индейка, жареная курица, молочная каша и кислое молоко. Водки и перцу не полагается. В 5 часов варят в лесу кашу из пшена и свиного сала. Вечером чай, ветчина и все, что уцелело от обеда. Пропуск: после обеда подают кофе, приготовляемый, судя по вкусу и запаху, из сжареного кизяка».

Даже когда все, вроде бы, было прекрасно, Антон Павлович умел найти повод для недовольства. Писал родным все в том же 1887 году: «Не могу выразить, сколько я съел свежей зернистой икры и выпил цимлянского! И как это я до сих пор не лопнул!»

А годом раньше он писал приятелю, звенигородскому врачу Павлу Григорьевичу Розанову: «У Вас на свадьбе я налисабонился важно, не щадя живота. От Вас поехали… в „Эрмитаж“, оттуда к Вельде, от Вельде в Salon… В результате: пустое портмоне, перемененные калоши, тяжелая голова, мальчики в глазах и отчаянный пессимизм».

И – другу Лейкину из подмосковного Бабкина: «Урожай на ягоды необычайный. До сих пор никак не можем одолеть крыжовника и малину. Жрем до отвала. Грибов не было, но в августе появились. Ежедневно хожу с братом и приношу множество. Белых грибов очень мало. Огурцы плохи и дороги, 60 коп. мера».

А вот печальное четверостишие, посвященное радостям дачной жизни в Бабкине:

Практически каждое упоминание о гастрономических удовольствиях сопровождалось у Чехова какой-нибудь неприятностью.

И апофеоз – рассказ «О бренности»: «Подумав немного, он положил на блины самый жирный кусок семги, кильку и сардинку, потом уж, млея и задыхаясь, свернул оба блина в трубку, с чувством выпил рюмку водки, крякнул, раскрыл рот…

Но тут его хватил апоплексический удар».