11 сентября 3760 года. Четверг. Миранде Лунн 16 лет.

Я склонилась над тисками, сжимающими небольшой рунный двигатель от лебёдки для ловушек водорослей, и прикусила нижнюю губу — старая привычка, которая осталась со мной с тех пор, как отец первый раз дал мне в руки напильник. Пальцы испачканы въевшимся машинным маслом, которое не смыть даже щёлоком, на мизинце след от уже зажившей небольшой царапина от вчерашней работы с острой пластиной. Из открытого окна тянет солёным морским ветром, он чуть качает лист бумаг с эскизами на столе, а на подоконнике остывает недоеденный с утра хлеб с копчёной рыбой.

Я медленно, аккуратно подталкиваю новую рунную пластину, стараясь не сорвать резьбу на старом чёрном корпусе.

— Ну, родной, не упрямься… — шепчу я, упираясь кончиком напильника в край.

Внезапно сухой закалённый металл треснул прямо у меня в пальцах с резким щелчком, острый осколок чиркнул по ладони, и на чистую поверхность сразу накапала тёмная кровь. Я тихо выругалась сквозь зубы, отбрасывая обломок в тяжёлый ящик с браком, и прижала чистый кусок холста к царапине, сжимая руку чуть выше.

— Чёрт, что я хотела — это же контрабандная сталь из нелегальных подводных шахт, отец предупреждал что в деревню доставили свежую партию. Но ведь предыдущая партия была нормальная… — прошипела я.

Дверь мастерской скрипит под порывом солёного ветра, и отец заходит внутрь, вытирая мокрые от солёной воды сапоги о скрипучий деревянный порог. За его спиной глухо шумит прибой, в мастерскую тянет холодным сыростью от залива, пахнет йодом и водорослями. У него на лице тяжёлая хмурь, он сразу замечает мою попытку спрятать руку за спину и обеспокоенно шагает ближе.

— Мира, что случилось? — обеспокоенно спросил папа, останавливаясь напротив. — Ты же обещала быть осторожной с новыми заготовками!

— Папа, я была осторожна, — я неохотно вытаскиваю руку из-за спины, на холсте уже расплылось тёмное пятно от крови, — но это всё бракованный металл…

— Вся партия бракованная? — он чуть приподнимает бровь, наклоняясь ближе к ящику.

— Не знаю на счёт всей партии, — пожала я плечами. — Я вот только сейчас заметила, — я кривлюсь от боли в руке.

— Сильно порезалась? — с беспокойством спрашивает отец. — Ты бы не запускала такие раны.

— И правда, может я лучше нанесу регенерирующую мазь?

Отец мягко отодвигает мою руку в сторону, чтобы разглядеть глубокий порез, и качает головой. Пальцы у него жёсткие от десятка лет постоянной работы с металлом, но прикосновение всё такое же мягкое, как в детстве.

Он хмыкает, достаёт из внутреннего кармана куртки маленькую жестяную банку с мазью и протягивает её мне. Когда крышка открывается, до меня доносится знакомый запах морской травы — тот же самый, что я помню с пяти лет, когда упала с пирса и поранила колено.

— Конечно, у меня она как раз с собой — старый моряк всегда носит что-то такое с собой. Намажешь, перевяжешь, завтра уже как новая будешь. А я пойду посмотрю остальные заготовки, не хочется сюрпризов вечером.

Он поворачивается к ящику с контрабандной сталью, крышка громко скрипит под его рукой, когда он сдвигает её в сторону, и хмурится ещё сильнее, видя трещины на верхних пластинах.

Отец перебирает одну пластину за другой, все с глубокими сквозными трещинами, и тяжело выдыхает, опуская мозолистые руки на шероховатые края ящика.

— Вся партия бракованная. Придётся идти к Кьелю и разбираться. Товар, что он продал, совсем не годный.

Я равномерно намазываю густую регенерирующую мазь на порез, сразу чувствуя, как медленно уходит колющее жжение. Сжимаю ладонь — перевязка держит плотно, не сползает — невольно касаюсь старого шрама на запястье, оставшегося после первой моей работы с металлом, потом туго завязываю конец бинта зубами и киваю в ответ.

— Нам нужен этот металл. Без него заказ на починку подводного катера не выполнить вовремя. Надо менять несколько рунных контуров на носу катера.

Отец задумывается, потом соглашается:

— Хорошо. Идём к Кьелю. Ты со мной? — я подтверждающе киваю. — Тогда умойся и приведи себя в порядок, а я тебя за дверью подожду.

С этими словами отец вышел из мастерской.

Я вытираю жир после починки рунного двигателя о рабочую куртку и подхожу к обшарпанному умывальнику с маленьким зеркалом на стене — стекло давно покрыто мелкими царапинами от соли, но я уже привыкла.

Смываю сажу с подбородка, поправляю выбившиеся из заколки пряди. В мутноватом стекле отражается девушка среднего роста, стройная, с прямыми русыми прядями до плеч, выглядывающими из-под старой деревянной заколки — единственной дорогой вещи, что осталась у меня с детства. У отражения выразительные тёмно-серые глаза, на скулах лежит въевшийся за годы легкий загар от постоянных прогулок по палубам и берегу нашей плавающей деревни.

Я никогда не люблю задерживаться у зеркала долго, поэтому сразу отворачиваюсь, стряхиваю капли воды с рук, снимаю промасленную рабочую куртку и натягиваю более чистую куртку из водонепроницаемой ткани — пора выходить на встречу с Кьелем.

Мы выходим из низкой двери мастерской, и сырой морской ветер сразу треплет волосы. Под нашими ногами покачивается плетёный настил из спрессованных одеревеневших водорослей — они глухо скрипят под кожаными сапогами. Вокруг разносится запах копченой рыбы из соседней лавки, её прилавок тоже сложен из плотной спрессованной водорослевой массы — настоящая древесина здесь не по карману даже старым контрабандистам.

Ветер качает рунные фонари на опорах из переработанного толстого пластика, развевает полы наших промасленных рабочих курток, а где-то вдалеке слышно тихое ровное гудение рунного двигателя проплывающего мимо катера — глубокое, приглушённое водой оно почти растворяется в шуме ветра.

Отец останавливается на повороте к кварталу контрабандистов, поправляет нож за поясом и оборачивается ко мне.

— Если что — держись за моей спиной. Хоть Кьель наш старый знакомый, но никогда не знаешь, от кого и что ожидать.

Квартал контрабандистов — так пафосно прозвали люди этот пяток небольших домиков в неприметном углу плавучей деревни. Большинство домиков сейчас пусты — их хозяева ушли в рейс за товаром, только из крайней трубы тонкой струйкой идёт белый дымок, пахнет копчёной рыбой.

Крайний дом стоит чуть отдельно от других, к его свае крепится доска из спрессованных одеревеневших водорослей с нарисованной грубым углем китом — это знак Кьеля, все здесь знают, что он держит это место. Я невольно сжимаю перевязанную ладонь — до встречи с ним осталось всего пара шагов. Но не от предстоящей разборки я волнуюсь.

Мы переступаем порог как тут же вихрем ко мне бросается Ян и сразу обнимает. Это сын Кьеля, высокий, с развевающимися короткими русыми волосами, тёплыми мозолистыми руками, которые сразу обхватывают меня за талию и прижимают к себе. От него пахнет открытым морем, машинным маслом и сладковатым домашним табаком, на предплечье видна выцветшая татуировка с тем же китом, что и на вывеске — наследная метка их семьи. Он поднимает меня чуть над скрипучим полом, его тёплое дыхание касается моей щеки. Отец стоит у двери и недовольно качает головой, скрещивая руки на груди — он давно догадывался о нашей связи и не поддерживает её.

— Мира, я вернулся. Ты скучала без меня? — улыбаясь произносит парень.

Я до сих пор не верю, что он действительно здесь, все волнения про бракованный металл сразу улетучиваются из головы. Обнимаю его за шею, пальцы сами цепляются за ткань его пропахшей морем рубашки — перевязанная ладонь сразу отзывается слабой тянущей болью, но я даже не обращаю на неё внимания. Не могу сдержать дрожь в голосе, слёзы сами наворачиваются на глаза.

— Скучала. Каждый вечер выходила на пирс и смотрела на горизонт, ждала твой катер. Думала, ты уже не вернёшься.

Ян сильнее прижимает меня к себе, целует в висок, и я чувствую, как его сердце бьётся ровно и быстро под моей ладонью. Отец недовольно кряхтит у двери, громко кашляет в кулак, чтобы привлечь наше внимание, но мы даже не отрываемся друг от друга. Он только качает головой и бормочет себе под нос про молодёжь, которая забывает обо всех делах в такой момент.

Наконец из глубины дома раздаётся низкий хриплый смех, и в комнату выходит сам Кьель с прокуренной трубкой в зубах, вытирая жирные после копчёной трески руки о засаленный фартук из толстой переработанной пластиковой ткани. Его седая борода немного перепачкана золой из печи, а на кожаном поясе у бедра болтается острый нож для разделки рыбы.

— Ладно, старина Андерс, не сердись попусту. Мой мальчик действительно месяц в дальнем рейсе был, можно и дать ему пару минут повидаться с девушкой, — потом он тяжело хлопает ладонью по грубому деревянному столу — настоящая редкость в нашей деревне — на котором разложены бумажные схемы новых рунных пластин. — Переходи к делу. Ты же сказал, что металл для рунных пластин бракованный попался, верно? Покажи, посмотрю вместе, может, найдём как исправить.

Отец отцепляет от пояса завёрнутый в пропитанную машинным маслом тряпку кусок бракованного металла и шагает к столу, всё ещё недовольно поглядывая на то, как Ян до сих пор держит меня за руку.

Когда отцы разворачивают металл и начинают переговариваться, прикидывая, где взять новый материал и кто мог подсунуть брак, Ян незаметно сжимает мою свободную руку и подмигивает краем глаза, чтобы отец не заметил.

Я чувствую теплую мозолистую подушечку его большого пальца, который медленно поглаживает мою ладонь, и сердце сразу подпрыгивает к горлу — я понимаю, он готовит что-то личное.

Пока Кьель с моим отцом склонились над столом, стуча пальцем по схемам и ругая браковщиков из порта, Ян наклоняется к моему уху, его дыхание щекочет кожу, и шепчет так тихо, что только я могу расслышать:

— Вечером после закрытия встретимся на старом разобранном пирсе, я тебе покажу то, что привёз из этого рейса. Никто не должен знать.

Я тихо киваю, пряча улыбку в ворот его рубашки, чувствуя, как по спине пробегают мелкие мурашки. Я уже догадываюсь, что это не просто подарок, а что-то такое, что навсегда изменит мою и его жизнь.

Кьель отбрасывает кусок бракованного металла в сторону и вытирает жирные пальцы о свой фартук, выпуская ещё один густой клуб табачного дыма под потолок.

— А, кстати, прошла информация, что старик Курт Роар, глава клана Роар, контролирующего всю эту территорию, вчера отправился к Великому Дракону.

При упоминании Великого Дракона все мы невольно поднимаем глаза к потолку — старая религиозная привычка, вбитая с детства.

Мой отец перестаёт крутить в пальцах кусок мела и поднимает голову, брови медленно сходятся на переносице.

— Умер? Ты уверен? Хоть ему и уже очень много лет, но старик довольно крепкий был.

— Да. Информация из официальных источников клана, скоро все про это будут знать. Вроде как новым главой станет его племянник, он сейчас в столице живёт.

Ян сжимает мою руку крепче, его палец чуть дергается на моей ладони — он тоже чувствует, что скоро всё изменится.

Мой отец глубоко задумывается, постукивая пальцем по краю стола.

— Что же теперь будет? Старый глава уже лет двадцать забросил хозяйство, не обращал внимания на то что творится вокруг. Поэтому деревня живёт почти без контроля, только раз в месяц появляется управляющий клана на своём подводном крейсере и собирает налоги. А этот управляющий до того любит деньги, что вообще закрывает глаза на всё происходящее здесь, — отец тяжело вздыхает и трёт морщинистый лоб ладонью, пахнущей машинным маслом и ржавым металлом. — Новый глава из столицы точно захочет показать всем свою власть, вышлет собственного управляющего, и вся наша тихая жизнь здесь закончится. Не будет нам больше свободы работать и жить, как мы хотим.

Кьель хмурится, кряхтит и снова набивает свою трубку табаком из кожаного мешочка, не говоря ни слова — в этом молчании чувствуется только густое напряжение.

Пока двое старших обсуждают, как можно заранее подкупить нового человека и сохранить старые договорённости, Ян незаметно кладёт вторую руку мне на талию и прижимает чуть ближе к себе, после чего наклоняется к моему уху, его дыхание щекочет кожу за ухом, и он шепчет тише, чем раньше:

— Вечером я не только тот подарок покажу, что привёз. Обсудим, что будем делать, если придётся уходить из деревни раньше, чем мы планировали. Я уже всё приготовил, не переживай.

Я тихо киваю, чувствуя, как мурашки снова бегут по спине.

Только Ян закончил шептать и отстранился, как снаружи под дверью раздаётся громкий, настойчивый стук — резкий, знакомый, от которого сразу напрягаются плечи. Кьель мгновенно хмурится, незаметно сдвигает руку к ножу на поясе и медленно подходит к двери, и приоткрывает её только наполовину. На пороге стоит молодой парень из его команды, пропахший холодной морской водой и солёным ветром.

— Хозяин, срочно. Человек из клановой канцелярии передал, что завтра на рассвете новый управляющий прибудет в деревню с проверкой. Никто не ожидал, что он так быстро сорвётся из столицы.

Кьель коротко кряхтит, кивком отпускает парня и закрывает дверь, поворачиваясь к нам с тяжёлым взглядом.

Я замираю, прижавшись спиной к груди Яна, и чувствую, как его рука на моей талии мгновенно напряглась — эта новость может изменить все наши планы и ускорить их.

Кьель только тяжело вздыхает и возвращается к разговору про бракованный металл, только добавляет в конце, глухо выпуская клуб дыма, что завтра с утра всем нужно быть готовыми к проверке и не лезть лишний раз к пирсу. Мой отец сразу соглашается, кряхтит и снова наклоняется над эскизом, постукивая по нему мелом, обсуждая, как перераспределить годные куски металла вместо бракованных.

Пока отцы снова увлечены своими делами и не смотрят в нашу сторону, Ян чуть отводит меня в угол за стопку готовых панелей и снова прижимает к себе, его щека касается моей макушки.

Он тихо шепчет мне на ухо, что обещанный подарок он уже перепрятал в надёжное место в старой лодке у пирса, и наша встреча не отменяется.

Я улыбаюсь и легонько сжимаю его руку, лежащую на моей талии, радуясь, что ничего не сорвалось, и мы всё равно получим наш тихий вечер вдвоём перед завтрашними переменами.

Мы с Яном переглядываемся, и он незаметно кивком головы указывает на выход, чуть сжимая мою руку в предупреждении и слегка проводит большим пальцем по моей ладони. Я тихо соглашаюсь, мы осторожно выскальзываем за дверь дома, не привлекая внимания отцов, которые снова увлеклись своими схемами. Холодный солёный морской ветер сразу растрепывает волосы и обжигает щеки, пахнет йодом и сырой галькой с ближайшего пляжа.

Ян ведёт меня вдоль каменного забора к старому заброшенному сараю на краю берега, где он держит свою маленькую лодку. На ходу тихо говорит, что обещанный подарок он уже вытащил из запечатанного ящика — хочет показать его мне уже сейчас, пока отцы отвлечены и никто не помешает нашему разговору.

Я ускоряю шаг рядом с ним, чувствуя, как сердце стучится всё быстрее от предвкушения.

Ян отодвигает в сторону стопку панелей из спрессованных водорослей и достаёт из потайного угла сарая свёрток в непромокаемой обёртке из кожи темного морского ската. Он разворачивает её медленно, стряхивает мелкую пыль и пахнущую йодом и солью кожу, кладёт карту на старый пластиковый ящик передо мной — это старая рукописная карта, потёртая на сгибах, с жирной красной отметкой на окраине местного подводного плато.

Он наклоняется ближе, его плечо плотно прижимается к моему, и тёплая рука ложится мне на талию, указывая на отметку.

— Это заброшенная пиратская база на глубоководном плато — её бросили ещё сто лет назад после большой клановой войны, и с тех пор никто не заявлял на неё права. Старый пират из рейса рассказал, что там остался целый запечатанный склад золота и драгоценных камней, которые пираты не успели вывезти.

Ян разворачивает карту чуть шире, и я вижу отметку с исправным аварийным шлюзом, который до сих пор работает — он позволит нам попасть внутрь без лишнего риска. С этим сокровищем у нас будет достаточно капитала, чтобы начать новую жизнь где угодно — хоть в крупном подводном городе, хоть в нейтральном надводном порту, или мы даже можем поселиться среди элиты на каком-нибудь сухопутном острове.

Я провожу пальцем по красной отметке, чувствуя, как внутри всё замирает от волнения. Именно об этом мы мечтали вместе все эти годы, и это уже не просто мечта, а настоящая возможность начать всё с чистого листа.

Я провожу пальцем по потёртому краю карты и поднимаю на Яна неуверенный взгляд, сомнение гулко стучит в висках.

— А ты уверен, что тот старый пират не обманул тебя? Может, он просто выдумал эту заброшенную базу, чтобы получить больше золота за твою долю в последнем рейсе?

Ян тихо усмехается, не убирая руки с моей талии, и достаёт из внутреннего кармана куртки небольшой свёрток из мягкой ткани.

Он разворачивает его и кладёт прямо поверх карты — это старый серебряный браслет, покрытый патиной, с точно такой же высеченной меткой, что стоит на углу карты. По краям браслета тянутся мелкие вырезы в виде волн, похожие на те, что высекают на картах старые пираты.

Ян мягко оборачивает его вокруг моего запястья, прохладный металл касается кожи.

— Этот браслет он оставил в залог: если информация окажется ложной, я могу продать его и вернуть все деньги, потраченные на подготовку. Но если клад там действительно окажется, он хочет чтобы мы отдали долю его дочери.

Я сжимаю запястье, чувствуя холодный металл под пальцами, и всё ещё не могу поверить, что всё это наконец-то происходит с нами — мечта о новой жизни, которую мы прятали столько лет, оказалась так близко.

Мы складываем карту обратно в кожаную обёртку из кожи морского ската и аккуратно прячем её в потайной ящик на дне старой лодки, прикрыв сверху старыми сетями и запасными герметичными прокладками для гидрокостюмов.

Прохладный солёный ветер треплет наши волосы, когда мы выходим из сарая и садимся на большой плоский камень у кромки воды, смотря на закат, который окрашивает солёную волну в мягкие розовые и апельсиновые оттенки.

Ян крепко держит мою руку, и я чувствую, как прохладный серебряный браслет на моём запястье касается его шершавых от работы пальцев. Он тихо выдыхает, смотря на горизонт, где уже начинают загораться первые огни ближайшего подводного города, отражающиеся на ровной глади воды.

— Завтра на рассвете выходим, когда ещё никто не начнёт работу на пирсе. Так спокойнее, и никто не увидит, как мы выходим в залив.

Я наклоняюсь и прижимаюсь к его плечу, чувствую запах машинного масла и соли на его куртке.

— Хорошо. Я уже давно готова. — произношу я.

Закат медленно гаснет над заливом, солнце уходит за горизонт, и впереди у нас последняя ночь в родном порту — и она только наша, никто не может забрать её.