3099

3161

Молния взвилась над облаками, сверкнула и рухнула искрящимся дождём.

Пламя струилось над гигантской равниной, неслось огненными каплями от облаков к самой земле. Они вспыхивали, гремели, разрывали сумеречную тишину.

Первая коснулась горизонта, блеснула кровавой вспышкой, предвещая сотни, тысячи себе подобных, заливавших алым горизонт. Ещё всплеск света, новый, яркий, дикий. Суливший неминуемый финал долгой истории: два столетия сражений за планету, с самого первого дня и до сего момента, когда сошлись в одном начале земля с небом. Белое сияние приближалось с востока, с горизонта, сплетённое точками алых огней. Оно росло, сминая прочий свет в округе и приближаясь к двум фигурам, застывшим в посветлевшем мире.

И нараставший гул давил собой все звуки, унося прочь слова стоявших перед ним людей.

— Это он? Это и есть рассвет?

* * *

Год три тысячи сто…

По Имперскому календарю.

Нынче пишу я, желая сохранить то, что изменило мой мир навсегда. История эта двояка, иначе сказать не в силах я. Мне была известна правда, были дарованы ответы — те, что смел я знать.

Вернее сказать разумно, что не знал всего я. Знание есть сила, есть орудие в умелых руках, а мои нынче уж далеки от тех, коими владел я однажды. И если в перспективе рассуждать, то дело кроется не в мире, не в планете нашей. Я стал участником малой истории, но ей благодаря теперь могу сказать всё, что ныне говорю, могу всё зафиксировать и передать, покуда Гвардия не ведает, или таится, или желает разузнать как можно больше обо мне.

Покуда жив: начну.

Началом послужил тот день, когда от друга давнего я получил весть о пострадавшем. Мой долг был неизменен — долг врача — спасать всех тех, кто пережить сумел одну из катастроф. Таков наш мир, в нём мне подобные нужны как никогда, а нынче понимаю — мы вдвойне нужнее. Под потолком пещер привычны всякому землетрясения, привычны смерти и потери, привычны павшие дома и рухнувшие монументы.

Все прячутся в такие дни, пережидают. Так продолжалось много лет — с тех пор как был рождён я, с тех пор как город наш воздвигнут был. И я к тому привык. Привык жить я как должно, исполнять свой долг, служить Империи, спасая всякое разумное создание.

И многих я видал, многим заменял я руки, ноги, раны зашивал. Но раз, единственный, когда мой друг сумел так поразить меня, совершить ту глупость, что он сотворил!

В тот день удары унесли безмерно много жизней. Мог ли кто в той суете, в безумии, что охватило город, увидеть, как стихия принесла к нам одну жизнь?

К несчастью, один безумец смог. Мог бы найти, понять, оставить, но он решился же спасать! Ради своей мечты, ради семьи, ради чего угодно. Но после присоединился я. Вмешался в то, во что не следовало бы. Исполнил долг тогда, когда предо мной стоял иной! Мы все творили преступленье, но если текст этот переживёт меня, то заверяю — нет нужды в ответах.

Он их искал, увлёк меня, навлёк беду. Пусть нет его вины в случившемся, пусть друг мой не причастен к нынешней моей судьбе, к тому, что более не тот я, кем оставался до удара.

Но лучше жить в неведении, теперь я это постараюсь доказать. Я повторю ту истину, которой нынче одарён каждый житель Архницоля и буду верить, что никто больше не решится на безумство Рершера и Звеифель.

Империя не прощает таких ошибок, не прощает предателей.

Но предатель ли я?

Хотел бы я лишиться части знаний, хотел бы всё сказать, при этом понимая, что слова мои достигнут адресата.

Друг мой, мы давно разделены, и мне неведомо, что сделалось с тобой, и дни минувшие бы стоило забыть, но ужас в том, что не считаю я, что поступал неверно.

Моим долгом было спасти того, кто умирал. Решился бы кто иной выхаживать врага, который жизнь вложил всю в то, чтобы отнять твою?

О, мой наивный мечтатель! Ты бы решился вновь на то безумство, в этом я уверен. С первой встречи нашей ты жил грёзами, жил недостижимым. Знал бы ты куда стремился, знал бы, что ждёт всякого в мире, из которого явилось к нам то попранное Пустотой тело!

Но знание — опасное оружие. Тебя оно могло сразить, и я берёг его по глупости своей.

И все ответы, все решения, что приняли мы после — всё началось с того землетрясенья, которое теперь бы стоило иначе называть.