После слов Агапы о стоя́щем перед Дуней выборе воцарилось тягостное молчание. Помощников бабкино заявление совсем не обрадовало, делить свою любимую хозяюшку им не хотелось ни с кем. Дуня тоже немного подзависла, пытаясь хоть как-то упорядочить взбудораженные мысли: она не забыла, что говорила Любава про обет безбрачия, помнила и то, как погнала ее деревенская знахарка Панкратовна, бормоча про дурную кровь. И вот теперь — нате вам! Такой неожиданный поворот! От такого впору было растеряться.

Из задумчивости Дуню вывело появление Хаврония — почтительно расшаркавшись, хлевник сообщил, что ее ждут в бане.

— Попариться нужно, хозяюшка! — Марыська поставила перед Дуней на стол неровный, кремового цвета брусочек. — Ксанка давеча принесла. Тебе в подаренье. Возьми его в баню.

Пах брусок странно — свежим сеном и немного горечью.

— Это мыло? — Дуня провела пальцем по шероховатой поверхности.

— Мыло, хозяюшка. На грыжниковом настое. Запах же чуешь?

— Чую. А что такое грыжник?

— Травка то. Грыжник еще собачьим мылом прозывают. Очень хорошо кожу умягчает. В баньке испробуешь.

— Но в бане сейчас Монах!

— У Фиодора Монашек, — Хавронию хватило догадки принять смущенный вид. — Мы тут подумали, порядили, ну и… эээ…

— Ты, хозяюшка, не серчай. Так лучше будет! — затараторила коза. — И тебе спокойнее. Без неудобств. Фиодор сам вызвался кров предоставить. Я и дала добро, а Минька перенес.

— Но когда ты успела? Ты же все время была здесь!

— Сбегала до баньки, пока ты в грезах погрязла, — взгляд Марыськи был полон укоризны. — Негоже истинной ведьме о мирском помышлять!

— Негоже… — эхом прошелестела Звездочка, поставив у ног Дуни корзинку с чистым бельем и отглаженным льняным платьем. — Одежа сменная. После набросишь.

— Платье тоже Ксанка притащила. Специально на тебя пошито!

— Без мерок — и на меня?

— Ксанкина мать мастерица! На глазок определила. А ты ей капельки так и не сделала! Бо́бы, что Ксанка дала, уже хорошо в рост пошли! А капелек все нету.

— Хозяюшка занята была! — вступилась за Дуню кикимора.

— Знаю, что занята. Но обещанное нужно вовремя выполнять!

— Сделаю! Обязательно! И еще. Марыся, мирское или нет — я сама… сама решу… — Дуня замолчала, подбирая слова. Обидеть козу она не хотела. Впрочем, и остальных тоже.

— Ты нарешаешь, хозяюшка! — Марыська собрала губы гузкой. — Почему, думаешь, Агапа про женишков речь завела? Чтобы ты соблазнилась одним и одомашнилась! Тогда половины силы лишишься, будешь кем-то вроде обычной зелейки. Истинная то ведьма века проживает. А зелейка так…

— Лет примерно сто-сто писят. Малостю. — прогудел от печки Поликарп Иваныч. — А нам без тебя нельзя, хозяюшка. Прикипели мы к тебе!

Перспектива прожить века вызвала у Дуни легкое головокружение. Смущало лишь одно — трансформировавшаяся внешность Агапы.

Прекрасно поняв Дунины мысли, Марыська поспешила ее успокоить:

— Внешность по делам дадена! Агапа-то по молодости много наворотила! И хорошего, и не слишком. Мужиками вертела, привороты ставила. Отвязки. Да и другое было, похуже. Это уж после, пожив, к положительной стороне склонилась. А до того…

— Хватит вам про Агапу! Банька простаивается! — Хавроний замахал на Марыську. — Не сумлевайся, хозяюшка. Кроме баенных и ихних дитенков нет там никого. У Фиодора Монашек. Я специально кулешка проверить услал, что там да как. Он и доложился, что все чин чинарем. Монашека на лежанку положили, одеялом подоткнули, под голову — полено подсунули…

— Полено⁇ — ахнула Дуня.

— Так баенник наказал. Полено из старой березы. Понемногу вытянет остатки чаровства. И тогда ты проведешь обряд.

— Откуда Фиодор узнал про Монаха?

— Так вся деревня знает. И про него. И про второго, про перевертня. Ипатьевны постаралися, новость по домам разнесли. Иди уже в баньку. А то ведь банница после с меня спросит.

— Ловкие у тебя помощнички! — подала голос самобранка. — Быстро женишка пристроили!

— Монах мне не жених! — Дуня подхватила корзинку с бельем, сунула туда мыло и побрела к дверям. В баню ей давно хотелось, но она помалкивала, считая, что Монаху это гораздо важнее. Она, конечно, сбросила в печь «понацеплявшееся» в походе, сожгла в ней и платье. Но продолжала ощущать себя грязной.

В этот раз парили Дуню в молчании. Под мягкое похлопывание веника, наслаждаясь сосновым духом с примешивающейся к нему горчинкой от грыжника Дуня продолжила размышлять над словами Агапы.

Ей нравились оба. И Монах. И кузнец. Вот только Монах вряд ли будет терпеть оседлую жизнь. Он быстро заскучает в Замошье. Захочет перемен. Дуне же наоборот хотелось спокойствия. Она полюбила Замошье. Второй — кузнец — был для нее загадкой. Какой он человек? Что у него на уме? Как станет себя вести, когда обратится?

Дуня чуть поморщилась, когда веник банника прошелся по спине сильнее обычного и вздохнула.

Нужно ли ей это всё — ухаживания, любовь-морковь, семейная жизнь? Тем более после того, что сказала Марыська. Прожить так же долго как Агапа казалось очень, очень заманчивым.

Лучше смириться с тем, что женщины в их семье были обречены на одиночество. Но род не угасал. Неужели, то же требуется и от нее?

— Дети будут тянуть тебя к земле, с ними ты не достигнешь высот… — прошептал внутренний голос. — И мужчина со временем станет обузой…

Детей Дуня никогда не хотела. Что, если это нежелание — знак? Знак того, что она последняя в роду и пока живет — будет сохраняться и он тоже?

Как все запутано. Как сложно!

Перед Дуней всплыло лицо улыбающегося Монаха. Собранные в длинный хвост белоснежные волосы. Уродливая линия шрама. Какого же цвета у него глаза? Дуня напряглась, но вспомнить не смогла.

Зато у второго, у овертуна они синие-синие, как васильки, как яркое летнее небо! И хотя внешность его скрыта под личиной, Дуня не сомневалась, что под ней находится красавец не хуже Монаха.

Хотя и внешность не главное — важно, что оба были готовы ее защитить, готовы поступиться своими интересами! Оба — и овертун, и Монах. Особенно — Монах. Такое невозможно не оценить.

Подумаю об этом потом, — решила совершенно запутавшаяся в желаниях Дуня. — Я должна им отплатить тем же, должна им помочь. А дальше будет видно.

На нее лилась вода, мягкие мохнатые лапы разминали тело, щипали, массажировали. И, расслабившись, Дуня задремала.

После бани она наметила сходить к Панасовне, но сил хватило лишь добрести до дома.

Звездочка поднесла ей чашку теплого молока, которое Хавроний принес с вечерней дойки.

Марыська напомнила, что хорошо бы не откладывать сбор росы и про «вполне подходящее для этого завтрашнее утро».

— Чем подходящее? — Дуня зевнула, тщетно пытаясь побороть дрему.

— Дак неделя такая! Росу лучше бы, конечно, под первое мая собрать. Но и сейчас сгодится. Зачем ждать? Да и тебе потом не до того будет. Придется на сборище полететь. Или еще куда.

— На какое сборище⁇

— С ведьмами хороводиться, — подхрюкнула с лежанки мышуха, и на нее тотчас сердито цыкнул домовой.

— Надо бы слетать, хозяюшка. Себя показать. На прочих глянуть. Агапа там за главную будет. Ну и ты при ней. Знакомство-то полезное.

— Домна Адамовна небось тоже появится. — пробурчал Поликарп Иваныч.

— А как же! И Опроха ко́сая, и кукша Петиха, и Макорка-отшельница с дальнего лесу… — принялась перечислять Марыська, а Поликарп Иваныч загибал пальцы и кивал.

— Почему кукша? — не поняла Дуня.

— Потому, хозяюшка, что вечно растрепой неряшливой ходит! Да ты сама поймешь, как познакомитесь.

— Не хочу я с ними знакомиться!

— Для престижу было надо! Всякая уважающая ведьма сборища посещает.

— Сбор дело важное, но не обязательное. Ежели хозяюшка не захочет, может и не летать!

— Не захочу! И хватит об этом! — твердо заявила Дуня и пошла спать.

Марыська разбудила ее по темну и сразу велела собираться. На печке немузыкально храпел Поликарп Иваныч, ему подсвистывала раскинувшаяся на лавочке мышуха. Звездочка копошилась у стола — просеивала через сито муку в широкую деревянную плошку.

— К вашему возвращению бубликов напеку. — улыбнулась она Дуне. — Мне рецепт Фима подсказала. Ты любишь бублики, хозяюшка?

— Наверное. Люблю. — Дуня наскоро умылась и заплела коротенькую косу.

— Я в корзинку полотно положила. Льняное. Небелёное. Им росу и начерпаешь.

Дуня поблагодарила кивком, подняла корзинку и приготовилась выходить.

— Ты хозяюшка по сторонам сейчас не смотри, а все вперед и вперед. — предостерегла ее коза. — Чтобы ни с кем из встречных взглядом не встретиться.

— Почему?

— Обычай такой. Иначе зря проходим. Уж постарайся соблюсти.

— Уговорила. Буду смотреть под ноги и помалкивать.

— Разговаривать можно. Только негромко. — Марыська выскочила во двор, и Дуня, позевывая, побрела следом.

По счастью им никто не встретился.

Луг, на который они собрались, находился сразу за околицей.

Было тихое раннее утро. Солнце еще не успело взойти и на всем вокруг лежал ровный жемчужный свет. В высокой, мокрой от росы траве сиреневыми звездочками проглядывали цветы медуницы, голубели шапочки колокольчиков, широкими куртинками росла пастушья сумка. Пахло свежестью и легким, немного хмельным ароматом земли.

Незнакомая тётка вышла из леса на противоположную сторону луга. Увидев ее, Дуня поспешно отвернулась — вспомнила предостережение Марыськи. Потом уже краем глаза приметила, как тётка, покрутившись вокруг себя, отвесила поклоны на четыре стороны, распустила тугой узел густых с проседью волос, стащила платье и, оставшись в чем мать родила, бухнулась на траву и… покатилась.

— Макорка-отшельница. — невозмутимо проинформировала Марыська. — Она всегда сама по себе ходит. Нелюдимая. Из интровертих.

— Она тоже ведьма?

— Ну да. Живет неблизко, на Кудыковом хуторе. И чего сюда приперлась? — Марыська задумчиво пожевала губами. — Не иначе портила где-то рядом, вот и завернула за росой. Не обращай на нее внимания, хозяюшка. Луг большой. Росы вдосталь. Начинай, покуда солнце не проснулось.

— Мне тоже нужно так кататься? — Дуня поежилась.

— Зачем? — удивилась коза. — Макорка молодость хочет вернуть. А тебе это без надобности. Потому обойдемся волочением. Полотно раскинь да по траве вези. Пускай роса впитывается.

Дуня вытащила из корзинки приготовленную Звездочкой ткань, встряхнула и разложила по земле. Лен тут же взялся пятнами от влаги, и Марыська довольно проблеяла, что роса нынче обильна.

— Волочи, хозяюшка! Если с избытком насобираем — на ярманке продадим! Такая роса в большой цене!

— Зачем за нее платить, если можно прийти и собрать? — Дуня прихватила ткань за один конец и послушно повлекла ее по траве.

— Одно дело самим, а другое — когда ведьма собрала! — торопящаяся за ней Марыська тянула вверх шею, пытаясь разглядеть что происходит с другого конца луга. — Ну вот! И Макорка на фартук собирает. Из такой росы приворотное сильное получается. Ничем потом не перешибить. Я и рецептик знаю, да только ты не возьмешься. Не возьмешься же сготовить, хозяюшка? Мы б на ярманке…

— Уймись, Марыся! — Дуня чуть приподняла потяжелевшее, насквозь промокшее полотно и попыталась его свернуть.

— Давай подмогну, хозяюшка… — Марыська подтолкнула рулон головой. — Надо было Хаврония с собой позвать, чтобы донес до дому.

— Я сама… донесу… — Дуня с усилием взгромоздила рулон на плечо и пошатнулась.

— Много насобирали! — довольно прицокнула коза. — Чем действеннее роса — тем тяжелее ноша. Иди потихохоньку, хозяюшка. Я корзинку прихвачу.

— Боюсь, я не смогу его отжать… — выпутавшись из трав, Дуня медленно побрела к деревне. Платье под полотном моментально повлажнело, струйки росы заскользили по спине. И кожу от них слегка пощипывало.

— Зачем отжимать? Зачем руки ломать? — весело проблеяла из-за спины Марыська. — На веревку набросишь да тазик подставишь. Роса в него и стечет.

Так Дуня и поступила. Хавроний помог ей развесить полотно на веревке во дворике, Звездочка поднесла таз, и капли весело застучали по его дну.

— Процедишь всё через решето три раза́. Через то, где сетка из липового лыка. Поликарп Иваныч его специально из подпола достал. Заговоренное оно бывшей хозяйкой. — Марыська умильно поглядывала на наполняющийся росой таз. — Процедишь, значит. И оставишь в теньке. Настаиваться. А вечером и сама примешь, и перевертеня своего напоишь. Чего морщишься? Звездочка таз хорошо отмыла.

— Овертун не мой…

— А хоть бы и так. Пока он сам по себе. А после будет видно. Все одно его напоить придется. И одежу человечью набросить. Своей у него нету, так ты Миньку попроси. Размерчик у них примерно одинаковый.

— Мне еще нужно про ритуал почитать. Сейчас и займусь.

— Сперва позавтракаем. Давно я бубличков не едала. А если их разрезать, да холодным маслицем намазать, а поверх сыра домашнего ломоть…

— Не многовато ли будет? — описание Марыськи было таким заманчивым, что у Дуни заурчало в желудке.

— В самый раз! Тебе чем больше — тем лучше. А то ведь за соломинкой спрятаться можешь!

Бублики у Звездочки получились отменные. Снаружи хрустящие и мягкие внутри. Звездочка напекла их целую гору, да еще и собрала пару снизок, подготовив гостинцы для новых жильцов Панасовны и для Фиодора.

Дуня отламывала кусочки для мышухи и кулишонка, намазывала их маслом, обмакивала в плошечку с одуванчиковым вареньем. Прозрачное, медового цвета лакомство было очень вкусным.

— Я лепестки от бутонов отделила, чтобы не горчило, — делилась рецептом довольная Звездочка. — Промыла как положено, в нескольких водах, ссыпала в кастру́лю с водой, чуток подержала на печке. Сцедила, после опять довела до кипения и стала понемногу сахарок добавлять.

— А я фомогала! Фошкой фсе перемефыфафа! — похвасталась мышуха с набитым ртом.

— Помогала. — согласилась Звездочка. — Всю загнётку липким забрызгала. Я еле оттерла.

Лежащая рядом самобранка фыркнула и поинтересовалась, когда Дуня собирается навестить овертуна.

— Сейчас пойду. К Панасовне. И к Фиодору. Отольешь и им варенья, Звездочка?

— Уже. Все в корзинку сложила. Там и бублики, и варенье.

— Меня туда тоже положи, Евдокия! — потребовала скатерка. — С тобой в гости пойду. Я соскучилась.

— По кому это соскучилась? Неужели по перевертню? — Поликарп Иваныч от удивления пронес мимо рта ложку с вареньем.

— И по нему тоже. — голос самобранки сделался мечтательным. — Хочу поглядеть, как у Панасовны в дому все устроено. Может, останусь там пожить.

— К щурку поближе подбираешься? — Дуня расправила складки на тканьке.

— И шо с того? Я за инициативу во всем! Учись, Евдокия. Перенимай опыт. Такие муЩины рядом, а ты по лугам шастаешь да бублики лопаешь.

— Хозяюшка сама знает, как ей поступать! — возмутилась Звездочка.

— Ты хоть помолчи, непутевая! — тут же отпела ей самобранка. — Только и умеешь, что вздыхать да мечтать! А предмет мечтаний рядом бублики лопает и бородой в варенье возит!

Поликарп Иваныч всхрюкнул и закашлялся, залившаяся краской Звездочка принялась стучать ему по спине.

— Ну, завела! — беззлобно взмекнула Марыська, ей нравилась болтовня самобранки. — Умную из себя выставляешь, а того не ведаешь, что росой, которую хозяюшка собрала, молодость вернуть можно.

— От курса омолаживания не откажусь! Евдокия! Отольешь и для меня росы! Прополоснешь меня после бани! А лучше на ночь оставишь замачиваться! Поняла?

— Как ты ее только терпишь, хозяюшка? — Звездочка начала собирать со стола посуду. Поликарп Иваныч бестолково толокся рядом — помогал.

— Про Монашека уже позабыла? — поддел он не в меру разболтавшуюся тканьку.

— Про него и без меня есть кому думать. — тотчас отбрила та. — Мне поосновательнее мущины нравятся, степенные да хозяйственные.

Воспользовавшись тем, что скатерка отвлеклась на домового, Дуня взяла корзинку с гостинцами и вышла.

Ей было сейчас не до громких разглагольствований обнаглевшей тканьки.

Марыська, как уже повелось, потрусила следом, бормоча, что «сперва бы надо было почитать про обряд, а уж потом идти».

— Вернусь и почитаю. Помолчи, Марыся!

В голове у Дуни неприятно задергало, ладони взмокли — чем ближе она подходила к дому Панасовны — тем сильнее волновалась.

Стараясь успокоиться, Дуня даже немного постояла перед калиткой, и, перехватив сочувствующий взгляд козы, разозлилась на себя и наддала ногой по доскам.

— Бряк! — калитка резко распахнулась, и за ней обнаружился держащийся за лоб овертун.

— Давно я искры не ловил, — усмехнулся он от земли.

— Что ты здесь делаешь⁇

— Разболтавшуюся петлю подправить пытался. Да только лапами много не наработаешь.

— Я помогу! Сегодня! Вечером выпьешь молока с росой и проведем обряд.

— Правда? — овертун подался к Дуне и, обхватив лапищами, прижал к мягкому меху. — Правда поможешь, вейка?

— Как… как ты меня назвал⁇ — сердце ухало так громко, что Дуня едва расслышала слова кузнеца.

— Вейка. Веточка. Тебе очень подходит. Такая же тоненькая, но сильная. Не сломить.

Нужно было отстраниться, выпутаться из его объятий, но Дуня еще глубже зарылась в мех. Ей стало так хорошо и спокойно, как в детстве, когда она чувствовала себя под защитой взрослых, и не нужно было ничего решать и ни о чем беспокоиться.

— А ну, отпусти хозяюшку! — Марыська налетела сзади, боднула овертуна в лапищу. — Хозяюшка! А ты чего застыла? Вон Панасовна ждет на крылечке!

— Панасовна?.. — Дуня, наконец, отлепилась от кузнеца и, избегая смотреть на недовольно сопящую козу, побежала к домику бабки.

Панасовна стояла на крылечке не одна — из-за ее спины выглядывали улыбающиеся Липовна и Паисий.

— А мы хотели до тебя идти, ведемушка! — радостно поприветствовали они Дуню. — Пирогов от Панасовны принести.

— Я тоже не с пустыми руками, — Дуня счастливо рассмеялась. — Звездочка баранок напекла. И варенье из одуванчиков сварила.

— Я люблю из одуванчиков, — подошедший овертун прикоснулся губами к Дуниным волосам, и по спине побежали мурашки.

— Любишь? — она обернулась, едва не уткнувшись ему в грудь. — Ты вспомнил, да? Вспомнил себя настоящего⁈

— Нет. — он с досадой крутанул башкой. — Ничего не помню. Просто… знаю. Странно, да?

— Ничего не странно. — Марыська с пыхтением влезла между Дуней и оборотнем. — Хватит уже хватать хозяюшку! Не про тебя рождена!

— Вы проходите, проходите! — Панасовна принялась зазывать всех в дом. — У нас и стол накрыт.

— Спасибо. Мы позавтракали, — чинно поблагодарила коза и прихватила зубами за руку раскрасневшуюся Дуню. — Повидали вас и дальше пойдем. Нам еще Монашека навестить нужно.

— Монах разве не у тебя? — обрадовался овертун.

— У Фиодора квартирует. — Марыська все настойчивее тянула Дуню от крыльца. — Мы после баньки его туда определили. А как очнется — так уж сами с хозяюшкой решат, где им жить.

— Жить… вместе — жить? — растерянно взрыкнул овертун.

— Нет! Не вместе! — Дуня попыталась притормозить возле калитки, но Марыська проволокла ее дальше — прямо в торчащих у забора сестриц Ипатьевных.

— Будь здрава, хозяйка! — загалдели те хором. — Мы мимо шли, а тут ты. Слух прошел, что ты с женихами вернулась. И соревнование устроить хочешь, чтобы одного уморить, а второго оставить.

— Да она уже уморила! Одного в оборотня превратила! А второго опоила чем-то, чтобы не сбег. — из-за старух сунулась замотанная в платок Аглая. — Хозяйка, называется! За деревней не следит! Деревенским не помогает! Вон Ксанка как вчера в ночь в лес ушла — так до сих пор не вернулась! А этой хоть бы что!