Возвращались к развалинам медленно. Липовна с Паисием заметно подустали, да и Дуня едва плелась, спотыкаясь о корни и цепляясь подолом за кусты и траву. Один лишь овертун несмотря на тяжелую ношу бодро вышагивал впереди.

— Боюсь я, ведемушка, что нас к тебе не пропустит! — щурок приостановился, поджидая Дуню. — Мы ведь тоже здеся привязаны.

— Вы теперь ко мне… привязаны… Я могу перенести вас в любое место… — Дуня приостановилась, чтобы отдышаться. Впечатление было такое, что она перемещается не по относительно ровному месту, а поднимается все выше и выше в гору. Хотелось зарыться в мягкий мох да так и остаться лежать. Ни о чем не думать, ни о ком не беспокоиться, никого не пытаться спасти.

— И даже отвязка не понадобится? — косички на бороде Паисия недоверчиво пошевелились.

— Обойдемся без отвязки… — Дуня отерла рукавом вспотевший лоб и попросила. — Давайте постоим пять минут. Голова закружилась.

— Нахватала ты в усыпальне, ведемушка, — Липовна подхватила ее под руку. — Ничего. Вернемся на мельницу — скинешь на огонь.

— И одежу туда же отправишь. — согласно забормотал щурок. — А то вон, понацеплялося к подолу!

— Так печки нет…

— А ты в костерок. Перевертень веток насобирает, подпалишь — и туда! Так скопом и горят!

— Он не перевертень… его насильно обратили…

— Ну, пусть и насильно, а суть все одна. — Паисий подпер Дуню с другой стороны, не давая съехать на землю. — Шагай потихохоньку, ведемушка. Мы почти добрались.

Впереди за деревьями показался разросшийся ивняк, со стороны озерца потянуло свежестью и тиной.

Сил у Дуни почти не осталось — никогда еще она не чувствовала себя настолько скверно. Нужно было подойти, посмотреть — как там Монах, но она не могла заставить себя это сделать — привалилась спиной к бревнам да так и осталась сидеть.

Сознание поплыло куда-то, и перед ней возникла косматая сгорбленная тень, забормотала отрывисто: «наследила, найдет, придёт! наследила, найдет, придёт, не отстанет!»

— Кто… придёт? — Дуня не расслышала своего вопроса.

Но богинка поняла, потянулась к ней, заговорила плаксиво:

— Была детка, да забрал! Нету больше детки-и-и! Нету доченьки-и-и!

— Не смотри на нее! — завопил внутренний голос, и Дуня уставилась на траву, а тень склонилась совсем низко, дохнула в лицо прелыми листьями и перегноем: «Из-за тебя поднялся! Ты виновата! Ты! Ты! Ты!!»

— Ведемушка! — голос Липовны выдернул Дуню из видения. — Готов костерок. Идем к нему. Обопрись на меня.

— Сама… — Дуня встала на четвереньки да так и доползла до огня.

Посидела, согреваясь и разглядывая яркое веселое пламя. А потом со вздохом поднялась. Задрала подол платья, потрясла над огнем, забормотала совершеннейшую заумь:

— Батюшка-огонь!

Матушка-искра!

Как вы жжете-палите

Лес густой,

Так сожгите-спалите с меня

Страхи и уроки,

Призоры-переполохи!

Щипоту и ломоту!

Худобище и озёвище!

С буйной головы!

С тела белого!

С платья длинного!

Сожгите-спалите!

Все в прах обратите!

Пламя взвилось, почернело, послышался громкий треск и будто бы вой.

Дуню с ног до головы окатило волной жара, и когда он спал — пришло облегчение.

— Одежу бы еще в костер! — бубнила сзади Липовна. — Боюсь, не все перетряхнула с подола!

— Сожгла бы. Не жалко. Но в чем я тогда останусь?

— Эх, правда твоя! Тогда вот что — дымом еще себя умоешь. И Монаха своего тоже. Слышь-ка, кузнец-молодец? Наломай веток мозжухи. За мельницей его много наросло.

Овертун поворчал недовольно, но отправился за ветками. А Дуня, наконец, подошла к лежащему на траве Монаху, присела возле него, вглядываясь в заострившиеся неподвижные черты. Легонечко коснулась бледного лба и тут же отдернула руку — кожа Монаха была ледяной и влажной.

— Его нужно согреть! Поскорее! — Дуня попыталась подтащить Монаха поближе к костру.

— Оставь его. — проворчала Липовна. — Умоешь дымом — он и отогреется.

— А меня умыть? — подала голос самобранка из кармана Паисия. — Слыхивала я, что мозжухин дым молодость возвращает! А ну, вынай меня, бородач!

— Умою и тебя. Не кричи. Только сомневаюсь, что дым молодость вернет.

— Дым от мозжухи отгоняет тьму и зло, отгоняет нежить… А если ветки вощиной обернуть… — начала было перечислять Липовна, но тканька ее перебила:

— Ты слышишь меня, Евдокия? Я требую для себя дымного омовения! Можжевеловый дым для красоты очень пользителен! От Вересухи передается, надолго остается!

— От какой Вересухи? — Дуня аккуратно стала пристраивать ветки на прогоревшие до углей дрова.

— Такой! Вересуха под вересом обитает. Можжевельник не только мозжухой, но и вересом раньше называли. И вот на Купалу выходит из-под него Вересуха и начинает парней сманивать. Вся из себя красавица — золотые волоса до пят, глаза зелены, губы что вишни… Парни от ее красоты прямо ума лишаются. Ну, и пропадают после. Вересуха их жизненные соки выпивает!

— Упыриха что ль твоя Вересуха? — Паисий вытащил скатерку из кармана и разложил подле костра.

— Сам ты упырь! — возмутилась та. — А то не знаешь, что упыри из людей получаются? Вересуха — нечистая сущность.

— Брехня все. Бабкины сказы. Не слыхали мы про такую!

— Бабкины? Бабкины⁇ — пронзительный голос самобранки взвился под облака. — Это я-то бабка⁇!

— Да не ты, а энти… которые сказы придумали… — смутился щурок.

— Энти… — передразнила его скатерка и вздохнула. — А я ведь тебя за приличного приняла. Все вы, муЩины, одинаковы!

— Да я ж не хотел! Ты не так поняла… — принялся оправдываться Паисий, и Дуня перестала прислушиваться к их болтовне.

Можжевеловые ветки занялись тотчас, пламя скользило между ними, рассыпая по сторонам золотистые искорки.

— Торопись, ведема! — шепнула Липовна. — Мозжуха долго не горит!

Дуня кивнула и осторожно подчерпнула смолистый дымок ладонями. Сначала отерла им руки, потом — омыла лицо, прошлась по волосам, ногам, и, наконец, платью.

— От усталости, от бессонья, от хворобья да недобрых хвостов-прилипал, от призоров до озёвов, от худого глазу… — бормотала позади кикимора, а язычки пламени помаргивали и трепетали, постепенно одеваясь в серый пепел.

Завершив свое импровизированное омовение, Дуня принялась «обливать» дымом и Монаха, с радостью подмечая как постепенно розовеет его кожа и бледнеет шрам. Она даже заметила едва уловимое движение ресниц, и затормошила, позвала:

— Миша! Миша!! Ты меня слышишь? Монах⁇

Дуня похлопала его по здоровой щеке. А потом, не удержавшись, прикоснулась к ней губами.

— Не слышит. — вздохнула крыса. — Дым его очистил маленько. И только. Такое вредительство просто не снять.

— Ты мне отвязку обещала, — решил напомнить о себе овертун. Ему явно не понравилось внимание, которое Дуня оказывала Монаху. И тем более ее поцелуй.

— Да! Сейчас… — Дуня виновато улыбнулась. — Сейчас все сделаю. Мне нужен кусочек твоего меха.

— Бери сколько нужно.

— Совсем немножко… — Дуня выдернула несколько шерстинок с плеча оборотня, пошептала над ними и бросила в костер. И когда потянулся дымок — велела и ему умыться.

Овертун неуклюже подчерпнул дым лапищей, повозил ею по башке и выжидательно воззрился на Дуню:

— Ну? Это все?

— Не совсем. Пепел от меха смешается с пеплом от можжевельника. К нему нужно будет добавить земли с того места, где ты спишь.

— Зачем?

— Высыпешь все в Замошье.

— Зачем⁇

— Ты ж к земле привязан. Она якорьком послужит. Ведемушка все хорошо продумала! — похвалила Липовна.

— А как же отвязка? Она не сработала?

— Надеюсь, что сработала. Но рисковать и задерживаться здесь не хочу. Поэтому возьми земли!

Овертун зарычал тихонько, но ослушаться не посмел. Копнул немного в углу, ссыпал в платочек, который подала ему Липовна. Потом поворошил затухший костер, прихватил горстку золотистого пепла от можжевельника и немного буроватого — от шерсти.

Дуня помогла навязать узелок на самодельном мешочке и объявила, что можно отправляться.

— Паисий, Липовна, вы ничего не хотите взять на память?

— Память — она вот здесь! — Липовна постучала себя по голове. — А остальное — тлен.

— Все здесь, все здесь, — закивал, затряс косичками щурок, и вдруг спохватился, разохался. — А как же Епимах Василич? Нехорошо ведь с ним стало!

— Нехорошо, — согласилась Дуня. — Я вернусь, чтобы… чтобы его успокоить. Обещаю вам это.

— Обещает она! Ха! — фыркнула самобранка. — Как выводить народ станешь, обещалкина? Как обратную дорогу найдешь?

— Клубок к перекрестку выведет… — Дуня осеклась и побледнела, сообразив, что не помнит, где его оставила!

— У ивняка твой клубок. — пришел на помощь овертун. — Я его под корни перекатил, чтобы никто не позарился. Там и лежит.

— Спасибо!! Спасибо!!! — Дуня потянулась его обнять, но в последний момент стушевалась и передумала.

— Должна будешь. — хмыкнул овертун и повернулся к Монаху. — Этого берем?

— Конечно берем! Тебе же нетрудно?

— С чего бы? Донесу!

Они присели на дорожку, но перед тем Липовна с Паисием попрощались с местом — обошли развалины, постояли возле камышей, вслушиваясь в доносящийся со дна русалочий шепоток. И уже от ивняка поклонились до земли, поблагодарили за все хорошее, что было.

В этот раз брести через кисель не понадобилось — клубок выкатился прямо к перекрестку, на котором Дуня вызывала чертей.

Было тихо и дремотно от жары. Птицы лениво перекликались в ветвях, на шапочках цветущей кашки копошились неутомимые насекомыши.

Белое пятнышко отделилось от дальних деревьев и с радостным визгом понеслось навстречу.

— Хозяюшка! Вернулась! Я все ждала! Встречать ходила! И не пропустила!!

Наобнимавшись с Дуней, Марыська придирчиво оглядела остальную компанию и охнула, узнав в свешивающемся с плеча овертуна человеке Монаха.

— Никак пришибло его⁈ Ну, ничего. Ты, хозяюшка, Монашека быстро к жизни возвернешь! — Марыськина вера в Дунины способности все так же была безгранична.

— Марыся, познакомься — это Липовна и Паисий. Они жили на мельнице. А теперь станут жить у нас. — представила новеньких Дуня, и коза, поджав губы, покивала.

— Рискуешь, хозяюшка! У нас места маловато, а народу многовато. От своих голова кругом иной раз!

— Ничего! В тесноте да не в обиде! — Дуня выразительно посмотрела на недовольную секретаршу.

— А энтот тоже у нас проживать станет? — Марыська сделала вид, что не заметила знака и качнула головой в сторону овертуна. — Его бы к Хавронию, в хлев.

— Марыся!! Какая муха тебя укусила⁇

— Ревность, — усмехнулся овертун. — Шустрая у тебя помощница! Но на твоем месте я язычок бы ей укоротил!

— Оставайся на своем! — буркнула Марыська. Прижалась к Дуне теплым тельцем, зачастила. — Ну прости, хозяюшка! Не со зла я серчаю! А только не ужиться в одном доме ни двум кикиморам, ни двум домовым! Не в их карактере такое!

— Права твоя Марыся, ведемушка. — виновато переглянулись Липовна с Паисием. — Мы б и хотели ужиться, да только натура свое возьмет! Не даст спокойной жизни!

— Ничего. Я что-нибудь придумаю! — успокоила всех Дуня. — Пойдемте уже. Хочется поскорее домой!

Пока добирались до Замошья, Марыська тарахтела:

— Как ты вовремя, хозяюшка! Ярманка ведь через семь дён! Надо бы обязательно съездить! Я и список составила — что нам в хозяйстве понадобится.

— Поедем, Марыся. Только ты о многом не мечтай — денег у нас маловато.

— Хватит денег, хозяюшка! Мы молочко от телушки продаем, и творожок, и маслице. Звездочка хорошо его взбивает. За яйцами Антоха каждый день приходит. Своей разлюбезной гоголю-моголю из них набалтывает!

— Как Аглая себя чувствует?

— Что ей, змеюке, сделается! — фыркнула коза и продолжила сыпать новостями. — Минька к Фимке заселился. Фиодор сам по себе теперь. Так к нему Филипиха взялась похаживать… вроде как дом в порядке поддержать помогает…

Марыська закатила глаза и подхихикнула, а потом вдруг спохватилась:

— Ох, не с того начала! Мамуся-то наша на гнезде! Все яйца у нее как яйца. А одно — особенное! Подброшенное! Чернущее, в красную крапку! Хавроний успел разглядеть, когда она зерно клевала.

— Не василиск ли там? — предположила Липовна. — Иглой то яйцо проткнуть — и в костер.

— Не хватало нам еще василиска. — вздохнула Дуня, а Марыська весело поддернула хвостом.

— А хоть бы и василиск, хозяюшка! Найдем и ему применение. Главное, зенки вовремя тряпицей перевязать. Будет тебе прислуживать, от двора завистников отваживать! Давеча по темну́Аглайка под забором ошивалась. Я после там солью присыпала, мало ли.

В деревне было малолюдно, только три сестрицы Ипатьевны толклись у забора и сплетничали о чем-то с Панасовной. При виде двигающейся от леса процессии, старухи бросились врассыпную — настолько впечатлил их облик овертуна. И лишь Панасовна осталась стоять столбом, и когда Дуня с ней поравнялась — прихватила ее за рукав, забормотала:

— Давай-ка парня ко мне, хозяйка! В твоем домишке места маловато. А у меня — простор.

— Панасовна дело говорит! — подхватила Марыська. — Соглашайся, хозяюшка!

Дуня собралась возразить, но оборотень опередил — поклонился бабке с благодарностью и рыкнул:

— Не испугаешься такого соседа, бабуль?

— Чего мне пугаться, когда свой дед уж столько лет обращенным по лесам бегает! Так хоть тебя привечу, позабочусь!

— Да и я чем смогу — помогу! — овертун протянул Панасовне лапищу, и бабка с осторожностью ее пожала. Потом внимательно оглядела изнемогших от долгого пути Липовну с Паисием:

— Давайте и вы ко мне! Без домовых в доме пусто. Неволить не буду — поживете, осмотритесь. А понравится — то и останетесь. У меня печь большая. Места всем хватит. Да и прялка еще от прабабки…

— Можно нам туда, ведемушка? — Липовна и Паисий умоляюще посмотрели на Дуню. — Только… как же быть с привязкой?

— Привязка распространяется на эти земли. Ладно. Уговорили. — Дуне было неловко взваливать на бабку столько гостей, но Панасовна ее решению явно обрадовалась, подхватила под руки Липовну и щурка, кивнула овертуну:

— Так пойдемте! Пойдемте скорее!

— Погодите. — щурок потянул из кармана похрапывающую скатерку. — Вот, возьми, ведема.

Ему явно не хотелось с ней расставаться, но присвоить чужое добро он не мог.

— Каво? Чаво? — всполошилась потревоженная тканька и заголосила испуганно. — Похитили, ироды! Умыкнули деву в земли заморские!

— Ишь, голосистая! — Панасовна с удивлением рассматривала самобранку. — Откуда такая?

— От верблюду! — быстро сориентировалась скатерка. — Неси меня домой, Евдокия!

— Уймись, голосистая. Сейчас будешь дома. — овертун забрал у Дуни тканьку. — Я мигом, Панасовна. Ценный груз ведьме сгружу и вернусь.

— Что за груз такой? — удивилась бабка. Она не видела Монаха — перед тем, как войти в деревню, Дуня набросила на него непрогляд, чтобы не вызвать лишних пересудов.

— Да есть кое-что кроме этой рванинки. Жди меня здесь. — овертун заторопился за Марыськой, сопровождаемый возмущенными причитаниями оскорбленной самобранки.

— Как баня протопится — пришлю за вами Хаврония. — Дуня обняла по очереди бывших мельниковых помощников. — Может, передумаете? Вам поесть нужно, отдохнуть. У нас тесновато, но…

— У меня покушают! Как раз тесто на оладьи поставила. — перебила ее Панасовна. — Не беспокойся, хозяйка. Голодать не будут.

— Так я пришлю Хаврония, когда баню подготовят…

— Присылай, чего уж. У меня-то бани нету.

— Спасибо! Спасибо за все! — лопотали уставшие крыса и щурок, пока Панасовна вела их к дому. Вернувшийся овертун догнал их в несколько прыжков и, помахав Дуне на прощание, последним завернул в бабкин двор.

— Хозяюшка! Ну что ты там застряла! — на Дуню маленьким ураганом налетела мышуха. С чувством обслюнявила сначала одну щеку, потом другую. За ней подоспели Звездочка и Поликарп Иваныч. Обхватили с двух сторон, прижались.

— Мы Монашека сразу к баенным решили определить, Хавроний этим занимается. — доложила запыхавшаяся Марыська. — Банник в таких делах очень понимает. Попарит его хорошенечко, все косточки Монашеку прогреет. А уж потом ты продолжишь, хозяюшка.

— Домой, домой! — обрадованные помощники гомонили, подталкивали Дуню.

— Я как чувствовала — пирогов напекла! — Звездочка сияла. — С тремя разными начинками! С капустой тушеной, с луком и мясом, и сладкие…

— С повидлой! — мышуха облизнулась. — А как хрукта пойдет — с ней пирогов наготовим!

Звездочкины пироги удались. После них Дуню потянуло в сон, но прежде чем прилечь, она решила поговорить с бабкой Агапой.

В этот раз не стала протирать зеркало тряпочкой, смоченной в травяном настое — предпочла окурить его подожжённым кусочком можжевеловой коры, которую нарыл в запасах бывшей владелицы дома Поликарп Иваныч.

Велев помощникам помалкивать, Дуня в нетерпении смотрела как в стекле расползаются тени. Марыська выразительно сопела за плечом.

Наконец, тени составились в бабкино лицо. Длинный нос-сучок нацелился на Дуню.

— Мельника нужно упокоить! — Агапа не стала тратить время на приветствие. — Как все дела здесь переделаешь — вернуться обратно придется. Исправить оплошность. Лучину забрать.

— Я так и собиралась. — Дуня кивнула. — Мне понадобится ваш топор!

— Ишь, ушлая какая! Топор ей подавай!

— Мизгирь забрал топор у Епимаха Василича. Его нужно вернуть.

— Вот и верни. Забери топор у мизгиря!

— Попытаюсь, конечно. С мизгирем тоже хочу разобраться. Я шаль сюда пронесла, мне все и исправлять.

— Парень из-за тебя муку принял… — Агапа обвела взглядом комнатушку. — Куда его подевала?

— В бане он. Очищение принимает. — доложила из-за Дуниного плеча Марыська.

— То хорошо, то правильно. От бани вреда ему точно не будет.

— Я о Монахе и хотела поговорить, баба Агапа! Подскажите, как ему помочь? Как вытащить из этого состояния?

— Эх, дева! Мизгирь ему нити жизни топором посек. Чтобы срослись, тоже топор нужен. Да только не из тех, а новый. Новый топор кузнец выковать должен.

— К-кузнец?

— Придется тебе сперва росу поутру насобирать. После с молоком смешать. Ну, и напоить им кузнеца-то. — во взгляде Агапы промелькнуло лукавство. — И не вини себя за паутинное полотно. Иначе б ваша встреча не состоялась. И вот еще что: прежде, чем напоить — заручись его согласием. Скажи — услуга за услугу.

— На что согласием? — не поняла Дуня.

— Да на топор, дуреха! Сказала же про новый топор!

— Овертун и без того поможет! Он хороший!

— Ой ли? Монашек ему как кость в горле! Или не поняла?

— Я… он…

— Вот и разберись и с собой, и с ними. Но помни — лишь с одним у тебя все может сложиться. А с другим будет тоска да маята.

— А как… как понять?

— Сердце подскажет.