Тётка Фима возбужденно восклицала и размахивала руками, а Дуня смотрела за нее — на притаившуюся у порожка тщедушную фигурку. Та казалась сотканной из теней и пыли, ярко выделялись лишь круглые глаза-пуговицы, прожигающие Дуню неприязненным взглядом.

— Предал! Предал! Предал! — поскрипело в голове. — Обокрал и предал! Надсмеялся!

— Нет… — прошептала Дуня, отказываясь принять очевидное. — Нет! Нет! Это не так!

— Так, так, так! Предал, предал, предал! — голос злорадно захихикал. — Обокрал и сбежал! Ему на тебя плевать, плевать, плевать!

— Нет… Он не мог… он не такой! — проскулила Дуня, пытаясь убедить в этом не голос — себя. Она вдруг почувствовала себя маленькой и никому ненужной девочкой, против которой ополчился весь мир.

Все опасения, все мысли про Монаха, которых она страшилась и подавляла, прорвались из глубины — и голос смаковал их, упиваясь ее растерянностью и болью.

— Плевать, плевать, плевать! — слова жалили как разъяренные пчелы, и не было сил, чтобы отбиться от них.

Помощники в замешательстве топтались возле Дуни, не понимая причины ее слез, а Марыська уже тащила из угла веник. Плюхнув его к Дуниным ногам, прошептала:

— Мети мусор за порожек, хозяюшка! Чтобы кумушница у нас не задержалась!

— Разглядела! Разглядела! — голос внутри головы недовольно скрипнул, и застрявшая на порожке фигурка метнулась к печи.

— А ну, брысь! — Поликарп Иваныч метнул в нее кепку, и пойманная в ловушку кумушница завизжала.

— Ты нарочно к нам под ночь явилась? Нарочно кумушницу на подоле притащила? — возмущенная Марыська наддала Фимке по коленям.

— Да я… да что ты! Как можно-то! Помочь хотела, вот и прибежала к вам! Не видала я никакой кумушницы… ой! — Фимка с размаху плюхнулась на лавку. — Не слушай её, хозяйка! Я только помочь…

— Куда ее девать, хозяюшка! Может, в печке сожжем? — домовой подпихнул шевелящуюся кепку, и сердобольная Звездочка укоризненно ахнула.

— Какая там печка! Мы задо́хнемся от вони! — отвергла его предложение Марыська. — За порожек выметай, хозяюшка. И хорошо бы с наговором.

Дуня послушно принялась мести, а губы уже шептали подходящие случаю слова: «Катись катаньем доля худая, разлучница-кумушница, катись — не тянись, у порога не крутись, за крыльцо не цепляйся, на воротах не виси! Песнь лешова, воронья подмога, катись от порога! Аминь».

— Хорошая кепка была, — вздохнул Поликарп Иваныч, провожая глазами исчезнувшую за порожком кепку.

— Не жалей! Вот поедем на ярманку — хозяюшка тебе новую купит! Побольше и покрасивше! — уверенно заявила коза. — Надо бы еще и серп у кузнеца раздобыть да над дверями воткнуть для защиты. Кумушница вертка да хитрюща! Не заметишь, как ум заморочит, пойдет напраслину нашептывать, волнения и страхи вызывать.

— Где ты у нас кузнеца видала? — вступила в разговор Фимка, но была прервана возмущенной Марыськой: 'А тебя не спрашивают! Признавайся — зачем сбрехала про следы? Кумушницу хотела к нам подселить? Хозяюшку пустой тоской извести⁇

— Не сбрехала! Не сбрехала! — перекрестилась тётка и испуганно зыркнула на Дуню — не обозлится ли.

— Почему сразу не пришли? — Дуня склонилась над съежившейся Фимкой и попросила почти ласково. — Не надо меня обманывать, тётка Фима. А то ведь могу и сорваться.

— Узнаю прежнюю хозяюшку! — Марыська возликовала. — Отошла наконец-то от окаянного похода! А то ведь быдто другая сперва была. Поробче́е да понереши́тельнее.

— И правда другая… отошла… в себя возвернулася! — невпопад подтвердили домовой с кикиморой. И даже мышуха отвлеклась от мисочки с сухофруктами, чтобы повнимательнее оглядеть Дуню.

— Ты, Фимка, с хозяюшкой не играй! Признавайся про след!

— Признавайся! Признавайся! Рано или поздно, но правда вылезет.

Фимка дернула завязки платка и прошептала на всхлипе:

— Есть такой грех. Соврала. Мой то след, хозяйка. Мой. Поругались мы с Аглаей, и она…

— Для чего тогда этот спектакль?

— А чтобы ты в помощи не отказала! Чтобы сама пошла и след забрала!

— Разве хозяюшка в помощи кому-то отказывала? — возмущенно загалдели помощники, а Марыська прищурилась насмешливо: «Ненатуральный получился у тебя спектакль, актерка недоученная. Тон не тот взяла! Да еще и кумушницу на подоле принесла!».

— Не специально я! Она сама привязалась! — Фимка снова перекрестилась. — Фиодор кумушницу у себя в огороде видал, хотел тебе, хозяйка, утром об том доложиться! А она, вишь, сама пришлепала. А я…

— Когда Аглая вырезала ваш след?

— Сегодня и вырезала. Сама я этого не видала. Узнала от Панасовны.

— И за какие такие прегрешения?

— Приходила за себя агитировать. Против хозяйки, значит. Ну, я и послала не подумавши. Аглая страсть какая злопамятная!

— У змеюки жала нету. Аглайка может только пугать. — Звездочка передвинула что-то в духовке, и Поликарп Иваныч принюхался.

— Сладимым пахнет. Поспела каша-то?

— Поспела. В ней, хозяюшка, крупа да сухофрукта. У Виринейки давеча Минька целый мешок на старый самовар выменял. Всей деревне раздал. Раньше то хрукту сюда не пускало.

— Свежую хрукту хочу! — оприходовавшая угощение мышуха принялась облизываться.

— Будет тебе и свежая. Деревья вот вот в цвет уйдут!

— Варенья наварим, — мечтательно проговорила Фимка и осеклась, вспомнив, зачем пришла. — Так что со следом-то делать? Иссушит же меня хворобьё!

— Аглая силы не имеет…

— Не имеет, хозяюшка. — подтвердила Марыська. — Да разве ж это ее остановит? Проведет обряд по писанному — только все хуже попутает! От незнания да неумения много нехорошего наворотить можно! Боюсь, тогда Фиме не помочь.

— Не помочь… — Фимка обесцветилась от страха. — Пропаду ведь счастья не познавши! Мы с Минькой обжениться решили! А тут…

— Не пропадете. Сейчас заберем ваш след. — Дуня с сожалением оглянулась на выставленные на столе зеркала. Затягивать с ритуалом не хотелось, но прежде следовало забрать у Аглаи Фимкин след, пока тот полностью не высох.

— Надо было самой за ним сходить — да забоялась. Вот и решила к тебе за подмогой обратиться. — продолжала бормотать Фимка, наблюдая, как Дуня укладывает в корзинку свечу, коробок со спичками, иссушенную до хрупкости жабью шкурку. Шкурку притащил с чердака Хавроний, сообщив, что запасу больше не осталось.

— Ничего! Дела разгребем — новых жаб наловим. Распотрошим — и в печь. — Марыська преисполнилась энтузиазма. — Еще бы змеиных голов насушить до кучи. Уж больно хороши они в чаровстве!

— Поликарп Иваныч, черпни мне золы… — Дуня протянула домовому кулечек.

— Сделаем! — заторопился тот. — У меня в подпечье на всякий случай отложено немного.

— Зачем тебе зола, хозяюшка? — удивилась коза. — На месте шкурку спалишь и пеплом после в Аглайку кинешь! Иначе ведь жабья порча не сработает.

— Я не собираюсь портить Аглаю. Я собираюсь ее напугать.

— Тебе бы от излишней доброты средство какое выписать. Нашла кого жалеть! Аглайку! — фыркнула коза.

— Я ее не жалею… просто не хочу множить зло!

— Понадобится — и придется помножить! Как иначе с вредителями поступать-то? Должность твоя обязывает, хозяюшка!

Дуня от спора воздержалась и, упаковав в корзинку кулечек с золой, отправилась вместе с Фимкой к Аглае. Марыська увязалась следом, заявив, что «будет их сберегать».

— Кумушница где-то рядом ошивается! Так я полынькой на нее, полынькой! Чтобы от её резкости сникла! Да и по темному много кто тут шорохается. Без охраны тебе никак!

У Аглаи в доме было темно. На стук никто не отозвался. Обрадованная такому повороту Фимка повозилась в замке выуженной из прически шпилькой и, приотворив дверь, шмыгнула в темноту.

— Видала как орудует? — хихикнула Марыська и заторопила. — Быстрее, хозяюшка. Пока нас никто не заприметил.

Вламываться в чужой дом в отсутствии владельцев Дуня считала неправильным, но Марыська шустро затолкала её внутрь.

— Не до церемоний, хозяюшка! Нужно забрать…

— Да у меня гости! Какие приятные! — расхохоталось из темноты. Чиркнули спички, и рядом с загоревшейся на столе свечой обнаружилась ухмыляющаяся Аглая. — А я ждала! И тебя. И эту… — она махнула в сторону застывшей возле печи Фимки. — Только опоздали немного. След уже хорошо просох. Я как раз собиралась на него наговорить, а тут вы.

— Отдай! — Дуня невозмутимо протянула вперед руку. — Отдай мне след, и я тебя прощу. Но в последний раз.

— Да что ты? — насмешливо выдохнула Аглая. — Ты? Меня? Простишь⁇ Серьезно⁈

Черные тени под ее глазами сделались гуще, зрачки сузились до крохотных точек. За спиной лениво всколыхнулась отливающая ртутным блеском темнота. Марыська охнула, прижалась к Дуниным ногам, шепнула что-то про одержимость. Фимка так и стояла неподвижным болванчиком, бессмысленно тараща глаза.

— Я сначала на нее порчу наведу. — голос Аглаи зазвучал глухо. — А потом тобой займусь, раз пришла. Хомут наброшу, чтобы выжег изнутри. Как тебе такой вариант?

— Не подходит, — улыбнувшись Аглае, Дуня потерла ладони, ощутив привычный уже жар. Быстрым движением выставила руки вперед — и горячий поток разметал по сторонам затаившийся позади Аглаи мрак.

— Сейчас я спалю эту вещицу, — с ловкостью фокусника Дуня извлекла из корзинки жабью шкурку и поднесла ее к свече.

— З-зачем? — Аглая отшатнулась к стене.

— Чтобы жабью болезнь на тебя навести, — ответила за Дуню Марыська. — Станешь смирнехонька да тихохонька. А как полностью коростой обрастешь — снесем тебя на болото.

— Ты… не сможешь… ты… — начала было Аглая, но Дуня перебила, заговорила грозно и громко, сама не узнавая собственный голос: «Иди жабья к Аглае, ложись на ее белую кожу. Пусть коростой берется, бородавками бугрится. Ешь ее, жабья, зудом да гноем, а как кто лечить станет — пусть на себя все переймет. А кто просто смотреть будет — пусть жабу перед собой видит и брезгует, как от неё. Каждое мое слово силой полнится! Под каждым словом своим печать ставлю! На замок замыкаю. Аминь».

Дуня сунула шкурку в пламя и та, затрещав, опала на стол горсточкой пепла. Дуня прихватила щепоть и замахнулась на Аглаю. Дико вскрикнув, Аглая прикрылась рукавом и не увидела, как Марыська сыпанула на нее золой из кулечка.

— Аааа… аааа… — Аглая попыталась оттереть перепачканные черным руки. — Уаааа…

Онемевшие пальцы не слушались. Чернота на коже принялась утолщаться, превращаясь в грубую, покрытую трещинками корку.

— Никто тебя от этой порчи не избавит! — удовлетворенно поддернула хвостом Марыська. — Дураков нет на себя такое переносить! Говори, где прячешь след!

Но Аглая ничего не слышала — подвывала да тряслась как безумная, рассматривая раздувшиеся изуродованные руки.

Фимка, наконец, отмерла и, боязливо оглядываясь на бьющуюся в припадке Аглаю, принялась обшаривать комнату. Заглянула под кровать, перевернула стоящую на комоде шкатулку…

— Не там ищете, — Дуня пошарила в духовке и вытащила скрученную тряпицу с землей внутри. Фимка с придушенным писком метнулась к ней и перехватила свое сокровище.

— Спасибо, великая! Спасибо! — истово потрясла мешочком, причитая да кланяясь, резво попятилась к двери.

— На огороде землю рассыпь, — посоветовала ей вдогонку Марыська. — Какое-никакое — удобрение.

— Все сделаю! Все выполню! — в темноте глаза Фимки горели фанатичным блеском. — Всем расскажу о твоей силе, великая!

Отвесив Дуне прощальный поклон, тётка выкатилась в ночь.

— Это она твоим ритуалом впечатлилась, хозяюшка! — приосанилась Марыська. — К утру вся деревня об том прознает!

— Незавидная слава… — Дуня присела перед трясущейся Аглаей.

— Зато действенная! И на людей. И на этих… — Марыська погрозила зависшему в углу мраку. — С моей хозяюшкой не забалуешь! — потом принюхалась и брезгливо поддернула хвостом. — Фууу! Аглайку переодеть нужно. И обмыть. Сбегаю-ка я до Антохи, пускай за своей благоверной поухаживает. Ты молодец, хозяюшка. Оченно впечатляюще получилось!

— Тогда ты к Антону, а я — к себе… — Дуня быстро собрала пепел от жабьей шкурки в ладонь и сдула его в печь. Марыська уже толклась на порожке с корзинкой наперевес — ждала. Не обращая внимания на возражения Дуни, проводила ее до самого дома и только потом потрусила с новостями к старосте.

Обернулась она быстро — Дуня только успела доесть рисовую кашу: сладкую, пушистую, сливочную, с кусочками кураги янтарного цвета и синими глазками чернослива, и уселась, наконец, перед зеркалами, собираясь поискать Монаха и мизгиря.

— Тебе бы порошок чемерицы достать, настоять при луне да стекла обтереть, чтобы правду сказали! — подлезла под руку Марыська.

— А можа ее шалфеем заменить? Как в прошлый раз? — Поликарп Иваныч потащил из подпечья несколько стебельков. — Нашел вот ишшо на чердаке.

— Чемерица лучше бы сработала, да на безрыбье сойдет и шалфей.

Звездочка приняла стебли, раскрошила в горшочек, залила горячей водой, поставила томиться на печь. Марыска же, поглядывая умильно на Дуню, завела речь про Агапу, велев Дуне быть «настороже и помнить, что бабка явно умалчивает о чем-то».

— Темнит она. Скрывает что-то. Меня не провести, хозяюшка. Может и Монашек через нее пострадал!

— Зачем ей? — удивилась Дуня. — Агапа нас из прошлого вытащила! Ничего за это не потребовала!

— Если б знала — сказала, хозяюшка. Но чую, что все неспроста!

Постепенно комнату наполнил сильный смолистый аромат шалфея. Звездочка перелила немного в блюдце, поднесла Дуне и попросила:

— Мочи тряпицу и протирай зеркала, хозяюшка. Уж очень хочется новости взглянуть!

— Новости по блюдачку посмотрим! — Марыська нетерпеливо засопела. — А здеся нам покажут тайное! Если, конечно, сработает. Для того, хозяюшка, сильно захотеть нужно и мыслями настроиться!

— Тогда помолчите пожалуйста!

— Помолчим… понимаем… — за спиной Дуни сгрудились любопытные помощники, мышуха так и вовсе устроилась у нее на голове, пребольно вцепившись лапками в волосы.

Дуня начала неторопливо водить по стеклам влажной тряпицей, вспоминая последний разговор с Монахом.

Отражение задрожало и расплылось. В зависшей мути раздались какие-то шорохи, щелчки, перемежающиеся едва слышным разговором.

— Неловок оказался твой парень! Нужно было шаль сразу спалить! А девку наказать за глупость!

— Не глупая она, Домна! Просто любопытная. И я ее понимаю. Попади мне такое сокровище — тоже не устояла бы.

— Не защищай ее, Агапа! Девка нарушила закон перехода. За это должна была ответить. А ты ее пожалела, скрыла правду! Парня считай на погибель отправила!

— Пожалела, да. Обманула. Чтобы не убивалась по нему после. Я ж понимала, что у него шансов один из ста. И честно про то предупредила.

— И он согласился?

— Как видишь. Вызвался отнести шаль к мельничному озерцу у развалин. Чтобы откуда пришло — туда и ушло!

— Вот и отнес… Так отнес, что пробудил мизгиря. — в голосе Домны Адамовны прозвучали мечтательные нотки. — Помнишь, как он красиво меня добивался? Интересно, узнает теперь? Годы меня почти не изменили!

— Тебя-то не изменили? Не смеши! — фыркнула Агапа насмешливо. — Да и слепой он, разве забыла?

— Помню, конечно. Самой поглядеть на него охота.

— Опять нам с тобой работенка…

— Э, нет. Пускай этим девка заморачивается. По ее глупости все завертелось…

Агапа что-то возразила. Треск в глубине мути усилился, и спорящие голоса постепенно отдалились и пропали. Перед Дуней появилось собственное потрясенное лицо и испуганные мордашки помощников.

Открывшаяся правда подействовала словно удар молнии. Монах не украл паутинную шаль! Он добровольно пошёл на риск, чтобы отвести от нее неприятности! И теперь…

— Не печалься, хозяюшка! — Марыська уткнулась Дуне в спину. — Добудем травы-чемерицы, прознаем, где мизгирь держит Монаха и вызволим его!

— Ты думаешь получится?

— Обязательно получится, хозяюшка! — убежденно проговорили все хором. — А понадобится — и Агапу подключим. Она в этом деле тоже завязана, так что пускай помогает!