Онкелос Прозелит, обладавший весьма совершенным знанием еврейского и сирийского языков, сделал своей целью устранение соматизма. Потому всякий атрибут, придаваемый Писанием [Богу] и могущий привести к представлениям о телесности, он переводит[747] по смыслу. И всякий раз, когда он встречает вышеупомянутые выражения, указывающие на какой-либо вид движения, он придает этому движению смысл раскрытия и явления сотворенного света, то есть Шехины , или Провидения. Так, он перевел слова יўירד י[748] как "явится Господь"; "יўוירד י[749] — "И явился Господь", а не как "И спустился Господь"; слова ארדה נא ואראה[750] как "явлюсь ныне и посмотрю".[751] Это постоянный [прием] в его толковании.

Тем не менее, [фразу] אנכי ארד עמך מצרימה[752] он перевел как "Я сойду с тобою в Египет". Это весьма удивительное дело указывает на совершенство сего выдающегося мужа, на добротность его комментария, на то, что он понимает вещи такими, каковы они суть. Кроме того, этим переводом он открывает для нас важный принцип, касающийся пророчества. Дело в том, что в начале этого повествования говорится: "И говорил Бог Израилю в видениях ночных, и сказал: Иаков! Иаков!.. Я Бог... Я спущусь с тобой в Египет".[753] И так как начало речи содержит утверждение, что описанное происходило "в видениях ночных", Онкелос не счел недопустимым пересказать слова, реченные "в видениях ночных" дословно. Это справедливо, поскольку здесь описывается то, что было сказано, а не то, что произошло. Например, [во фразе] ירד ה§ על הר סיני,[754] которая описывает то, что произошло в реальном мире, он обозначает [происходящее] как "раскрытие", устраняя то, что указывало бы на наличие движения. Однако то, что касается воображаемого, то есть изложение того, что было сказано [в видении], он оставляет неизменным. Это удивительное явление.

В данной связи ты должен обратить внимание на то, что есть великое различие между теми случаями, когда говорится, что [откровение] было "во сне" или "в видениях ночных", теми случаями, когда говорится, что [оно] было "в видении" или "в явлении",[755] и теми, когда говорится просто: "И было ко мне слово Господне, таково...",[756] или "И сказал мне Господь так".[757]

Кроме того, мне представляется возможным, что Онкелос придерживается того толкования, что אלהים, о котором говорится здесь, — это ангел,[758] и потому не считает недопустимым относить к нему слова "Я сойду с тобой в Египет". И не отвергай возможности того, что [Онкелос] придерживался убеждения, что אלהים здесь — это ангел, хотя тот и говорит [Иакову]: "Я — Бог, Бог отца твоего".[759] Ибо бывает, что такие же речи в таких же выражениях произносит и ангел. Разве ты не видишь, что говорится: "И сказал мне ангел Божий во сне: Иаков! И я сказал: вот я",[760] а в конце изложения этой речи, обращенной к [Иакову], сказано: "Я Бог (אלהים), [явившийся тебе] в Вефиле, где ты возлил елей на памятник и где ты дал Мне обет".[761] А ведь Иаков, без сомнения, дал обет Богу, а не ангелу. Но таков постоянный оборот речи пророков — я имею в виду, что слова, которые сказал им ангел от имени Бога, они излагают в выражениях, указывающих на прямую речь Бога, обращенную к ним. Во всех таких случаях опускается определяемое[762] [и смысл фразы такой], как если бы было сказано: "Я посланник Бога, явившегося тебе в Вефиле", и т.д.

О пророчестве, его ступенях, а также об ангелах будет много говориться в дальнейшем в соответствии с задачами сего трактата.[763]