Вид у папы был далеко не самый счастливый, когда я сняла с миски марлю и продемонстрировала ему жидкое месиво из семян непентеса, однако, как только брат Космин ушёл к себе спать, он осушил чашку до дна.

Вино из непентеса не оказало мгновенного эффекта, и мы молча сидели рядом; я листала «Книгу простой медицины», а папа ножом подрезал ногти. Через некоторое время хруст стих. Я не повернула головы, подумав, что папа уже привёл свои руки в порядок, но когда я взглянула на него, то с удивлением увидела, что он с отрезанным наполовину ногтем уставился в пустоту.

– Папа? – позвала я, и он оглянулся на меня так, словно не ожидал кого-то здесь увидеть. Зрачки у него сузились до крошечных точек.

– Ревекка, – сказал он очень громко. Потом закрыл рукой рот, уронил её и произнёс моё имя чуть тише: – Ревекка. – Он широко улыбнулся мне, и улыбка была такой беспечной, дружеской и не папиной, что, встреть я его в такой момент на улице, я бы не узнала в этом человеке своего отца.

– Ты в порядке?

Папа хихикнул. Мой папа, суровый солдат, хихикнул!

– Ооооооотлично, – протянул он. – Ты меня видишь? Я ещё не невидимый?

– Пока нет, – ответила я.

Папа встал, прошёлся туда-сюда по комнате и сел рядом со мной на табурет брата Космина. Долгое время он неотрывно смотрел на меня.

– Знаешь, – сказал он, – не думаю, что я бы признал в тебе дочь твоей матери, если бы мы не были знакомы. К счастью, я уверен, что ты моя дочка: этот подбородок… – он ткнул меня в подбородок, – этот чубчик вот тут… – Он провёл пальцем по моему лбу. – Совсем как у моей матери и братьев. Но от твоей матери – ни единой чёрточки. Я едва помню, как она выглядела, но точно знаю, что ты не похожа на неё.

Мама была красивее меня, монашки неустанно твердили мне об этом. А ещё мама была выше ростом. Я думала, что дочерям положено быть красивее и выше своих матерей, но, видимо, это просто басенка, которую рассказывают девочкам, чтобы они стремились подрасти.

Папа снова захихикал, с такой силой, что уронил голову на столешницу. У него тряслись плечи.

– Я сказал «к счастью», – выдавил он.

– Что?

– Когда я говорил, что ты похожа на меня… я сказал «к счастью». Но для тебя в этом никакого счастья нет.

– Папа, – жёстко сказала я, – давай больше не будем про мою внешность.

– Ладно, – согласился он, встал и опять походил по комнате, а потом залез на стол и лёг поверх открытой «Книги простой медицины». Спасать книгу было поздно, но, если он не будет ёрзать, с ней ничего не должно случиться.

– Папа, может, тебе…

– Я уже невидимый?

– Нет.

Он повернул голову, чтобы посмотреть на меня, и улёгся щекой на страницу, которую я читала.

– Ты хорошая девочка, Ревекка, – сказал он. – Я не говорю тебе этого, потому что аббатиса предупреждала, что похвалы подпитывают твою гордыню, но ты правда хорошая. Ты даже врёшь не так часто, как она говорила.

Я нахмурилась и закусила губу. Папа ничего не заметил. Он с мечтательным видом перекатывал голову по страницам с текстом Хильдегарды.

– А она такая красивая.

– Кто? Аббатиса?

– Нет, – сказал он, – кня…

За окном послышалось царапанье. Папа моментально сел и точно филин повернул голову на звук.

– Я всё слышал! – крикнул он и бросился к открытому окну. Не успела я сообразить, что произошло – или заметить, кто стоял на карнизе, – как папа за воротник втащил в комнату пастушка Михаса.

Мальчик даже не сопротивлялся. Он обвис в руках у папы, словно кот, которого держат за шкирку. Рот у него был открыт, как будто Михас вот-вот замяукает.

– Ты подслушивал?! Что ты хотел узнать?! Ты работаешь на венгров?! – орал папа в лицо Михасу.

– Папа, нет! Папа, тише!

Крики папы превратились в агрессивный шёпот. Я боялась, что кто-нибудь может прибежать на шум, но, с другой стороны, все мужчины периодически перебирают сливового бренди и скандалят со своей роднёй. Или с травниками. Так ведь?

– Пастух! – Я посмотрела на Михаса. – Скажи ему, что ты не шпион.

Конечно, он ничего не сказал.

– Папа, ты же знаешь, что он не шпион!

– Я буду держать его, пока он не скажет, на кого работает. Или постой-ка… Он явился, чтобы что-нибудь украсть? Ему нужен золотой кубок?

– Ну папа! – вскричала я. – Прекрати! Отпусти мальчика!

Бывало, конечно, и раньше, что папа злился, но сейчас начался какой-то абсурд.

Папа отпустил Михаса так же неожиданно, как схватил его.

– Что-то мне нехорошо, – сказал он и плюхнулся на мой табурет с такой силой, что дерево надсадно скрипнуло.

– Я вижу, – вздохнула я и повернулась к пастушку. – Уходи, Михас. Тебе здесь нечего делать!

Он смотрел на меня своими огромными глазами, которые в свете свечей отливали фиолетовым.

– Она сказала «уходи»! – Папа вскочил на ноги.

Михас попятился, думая, что идёт к двери, но вместо этого врезался в полку со склянками, и ему на голову потекло розовое масло. Я застонала. Оно же такое дорогое!

– Папа, сядь! – Я наступила папе на ногу, и он как ребёнок плюхнулся на мягкое место.

Михас тёр лицо и плевался, пытаясь избавиться от масла, которое попало ему в глаза и рот. Я шагнула было к нему, чтобы помочь, но он шарахнулся от меня и снова попятился к двери – на этот раз угодив в ведро с компостом.

– Ай! – взвизгнул он и попытался стряхнуть ведро с ноги, но она крепко застряла. И Михас выскочил из травной гораздо быстрее, чем можно ожидать от человека с ведром на ноге и розовым маслом в глазах.

– Михас! – крикнула я ему вслед, но он и не подумал остановиться. Я уже собиралась броситься за ним и помочь, но тут услышала, как за моей спиной нещадно рвёт папу. – О боги, – пробормотала я и пошла помогать отцу.

Когда содержимое папиного желудка растеклось по полу травной, я сказала:

– Полагаю, этот эксперимент можно считать провальным.

– Согласен, – сказал папа и со стоическим видом наклонился, чтобы блевать дальше.

Фу.

Я быстро вымыла травную и оставила папу безмятежно храпеть, подушкой ему послужил мой стол. Выйдя на улицу, я огляделась, но Михаса нигде не было видно. Тогда я подошла к папоротнику, росшему среди руты, и срезала треть побегов. Вчера вечером они были короткие и плотно скрученные, а сегодня уже расправили все листья.

Мы с Марджит встретились под немигающим взглядом драконов, вырезанных на стенках малого колодца. Марджит подняла из колодца ведро воды и поставила на землю.

– Брат Космин говорит, что отсюда пить нельзя, – сказала я.

– О Небо, нет! Говорят, когда-то этот колодец был священным, хотя в какой-то момент пошёл слух, что от здешней воды люди становятся оборотнями.

Ой-ой.

– Но, – продолжала Марджит, – дело просто в том, что колодец благословили капризные феи, и людям всё-таки безопаснее не пить из него.

Она сказала это уверенным тоном, как будто излагала общеизвестные факты. Я еле удержалась от улыбки.

– Вы уверены? Брат Космин сказал, что его прокляли пленные турки. – Я указала на надпись.

Марджит фыркнула и бросила в ведро горстку земли.

– Брат Космин думает, что знает больше всех. Это священный колодец, поверь мне.

– А вода из него может навеять сны?

– Сны, тягу к искусству, танцам, красоту, удачу, доброту – всё это она может дать. Или от неё у тебя изо рта каждый раз, когда ты соврёшь, будут сыпаться жабы. Риск слишком велик. Не пей эту воду. Так, а сейчас клади свой папоротник сюда. – Она показала на ведро.

Я медлила, и Марджит, выхватив у меня папоротник, бросила его в воду и стала водить над ней руками, что-то тихо бормоча. Я смогла разобрать только несколько слов, в основном числа. У меня заслезились глаза.

– Я взываю к Благородной Госпоже, – пояснила она. – И к Афине, богине, которая украла шапку-невидимку у самого Повелителя Ада и вручила её Персею. С учётом того, что ты мне рассказала, я решила, что для тебя это наилучшая покровительница.

– Ладно, – сказала я. По-моему, это какой-то языческий бред – взывать к мёртвым богам вместо святых, которые живут вечно, но меня всё-таки пробрала дрожь. Что ж, Марджит хотя бы не Дьявола вызывает. Я закрыла глаза и шёпотом вознесла молитву Хильдегарде, прося её о заступничестве.

Марджит продолжала бормотать. Постепенно слова звучали всё громче, а руками она размахивала всё шире, пока не наступила кульминация; последнее слово вырвалось протяжным стоном, и Марджит медленно развела руки в стороны. А потом достала из левого рукава спицы: довольно толстые и белые, словно кости.

– Спицы Тройного Материнства, – сказала мне Марджит. – Омытые материнскими слезами, материнской кровью и материнским молоком. Они короткие, думаю, вязать такими тебе будет сподручнее. – Она протянула спицы мне. – Приступай.

Небо уже подёрнулось серым цветом, а моя незатейливая шапочка была связана только наполовину. Вдалеке закукарекал петух, вороны на крышах тоже проснулись и принялись костерить друг друга. Во всяком случае, мне всегда казалось, что карканье звучит как ругательство. А на самом деле, может, вороны любовные стихи друг другу читают.

– Когда они улетят? – спросила я, почти вслепую тыкая спицей: у меня уже глаза слипались после ночи, проведённой за вязанием в чахлом свете тусклого фонаря.

– Думаю, когда наша страна потеряет для Корвинуса интерес, – сказала Марджит. – Это самая бесформенная шапка из всех, что я видела.

Я разгладила творение рук своих. Вязала я всё ещё неважно, а поначалу не знала даже, как управляться со стеблями папоротника так, чтобы они не ломались.

– Ничего страшного, что я не закончила в срок? – спросила я. – Уже светает.

– Если закончишь до следующего захода луны, вреда будет не больше, чем от старой Марджит. – Она постучала себе по груди.

Я улыбнулась, но без всякой сердечности и, завернув шапку в фартук, засунула его себе под мышку.

– Доброй ночи, Марджит.

– Пф. Ты могла хотя бы нарезать мне свежих трав для ванн. Доброй ночи, ученица.

Остаток ночи я проспала без задних ног и, когда брат Космин заявился в травную и позвал меня, проснулась с тяжёлой головой. Сам он тоже до конца проснуться не успел.

Я высунула голову с чердака и услужливо спросила:

– Хотите травяного чая, брат Космин?

Он ответил утвердительно, я спустилась вниз и заварила нам хорошего травяного чая. Себе я сделала с ячменём, для бодрости, а брату Космину добавила хорошую щепотку валерианы – для сонливости, замаскировав горький привкус тремя видами мяты.

Он всё выпил, а я задумалась, не перестаралась ли я. Ведь брату Космину больше лет, чем кажется на первый взгляд. А вдруг сердце не выдержит? Я пообещала себе, что если он проснётся в добром здравии, то больше никогда не буду подмешивать снотворное пожилым людям.

Как только брат Космин начал клевать носом над ступкой и пестиком, я достала свою шапочку и продолжила вязать, готовая тут же набросить на своё рукоделие фартук, если заслышу скрип двери.

Прошёл час, потом ещё два. Стебли папоротника высохли и стали ломкими, и мне снова пришлось вымачивать их в воде.

Довязав последнюю петлю, я с сомнением подержала шапочку в руках, а потом натянула это бесформенное безобразие себе на голову. Она была ещё хуже мной же связанных чулок, но на материал я грешила не меньше, чем на своё неумение. Однако на голове шапочка держалась и не распадалась, несмотря на свой ломкий и странный вид.

Я посмотрела на свои руки. Они были такими же, как и всегда, разве что отливали какой-то синевой. И всё вокруг как будто тоже слегка подёрнулось синим.

– Сработало?

От звука моего голоса брат Космин дёрнулся и проснулся.

– Ау? Ревекка? И куда эта лентяйка опять запропастилась! – Он огляделся по сторонам.

И не увидел меня.

Он меня не видел.