Сашка кивнул.
— Поговорить. Мы с ней долго говорили… Она не всё время, кстати, сидела на стуле. Только вначале. Потом встала, ходила по комнате. Кругами. У окна останавливалась часто. Сказала: на стуле если сидеть, её в сон клонит. Она не хотела засыпать. Хотела наоборот: не спать как можно дольше… — Сашка потёр ладонями колени и первый раз улыбнулся. — Она боялась, что это я из-за неё здесь. Хи-хи. Чепухень какая. Это Инга ей наговорила всякой ерунды. Сестра её – вы знаете, да?
— Познакомились, — сказала Нася.
— Она хороший человек. Нервы только у неё ни к чёрту.
— Угу, — сказала Нася.
«Чья бы корова мычала», — отчётливо услышал я.
— Ну, я объяснил Кире, что она ни при чём, — продолжил Сашка. — Я же Клявиньшу просто хочу помочь. Я его загнал в жопу – мне его оттуда и вытаскивать. — Вместе со словом «жопа» в Сашкину речь ненадолго вернулась характерная прыгучая интонация, которую так похоже передразнила Бельская накануне. — Вот я ему и предложил своё место. Чем я ещё ему могу помочь? Поменяться местами – самый, по-моему, логичный вариант…
— В каком смысле? — очень осторожно спросила Нася. — Шур? Ты ему своё место предложил – в каком смысле?
— В том смысле, который имеет отношение к делу, — Сашка похихикал, как нашкодивший ребёнок, довольный своей проделкой. Затем посерьёзнел. — Кто такой математик Александр Лунин? Из чего он состоит? Не из этих же костей с мясом. — Он вяло стукнул себя в нагрудный карман пижамы. — Верно? Раз он математик, то резонно предположить, что состоит он из математики. Диссертация, статейки, рецензии, лекции – вот это вот всё математик Александр Лунин и есть. Конечно, диссертацию я Клявиньшу не могу отдать. Ему четырнадцать лет было, когда я защитился. Никто не поверит, что это он писал. Но публикации лунинские за последние два года или даже за три – их запросто можно отдать. У Лунина без соавторов три статьи вышло с тех пор, как они с Клявиньшем познакомились. Очень приличные статьи. Я не хвастаюсь, я объективно совершенно. Их же не я писал – их тот Лунин писал, доюрмальский. Я могу о нём объективно. У статьи в «Дьюке» такая цитируемость набежала за полтора года, что Лунину вообще один курс только оставили в этом семестре. Остальное чистый research time. Джек Васта так и сказал: ты, Лунин, в одну харю поднял весь Марибор на пять позиций. В каком-то рейтинге европейском…
Нася помрачнела. Её явно напрягало, что Сашка заговорил о себе в третьем лице.
— Ну ты даешь, Шурка, — сказала она с нарочитым восхищением. — Да ты круче Гаусса скоро будешь. А мы с мамой и не в курсе. Хоть бы обмолвился парой слов когда…
— Да брось ты… — отмахнулся Сашка. — Я отслоился уже от этого всего. Математиком Луниным отныне будет Клявиньш. Эти три статьи он написал. А я их присвоил коварно. Тиснул в журнальчики под своим именем. Злоупотребил, короче, властью научрука. Смачный скандал получается, верно? Широкая общественность любит такое. Я потом ещё письмо напишу покаянное. Всё как по маслу пройдёт. Главное, чтобы Клявиньш сам не перетрусил. Я его долго уговаривал. Он алмазный парень. Не просто умный – ещё и честный до мозга костей. Совестливый такой. Я нажимал на то, что это он мне помогает, а не я ему. Я сказал, что бегу таким образом. От своей нынешней жизни. У меня кризис среднего возраста, мне осточертело всё. Муза увяла. Уравнения не уравниваются больше. Работы свои последние я сто лет назад задумал, когда юн был и пылок, полон идей…
На этом месте Нася попыталась вклиниться в Сашкины откровения:
— Шура?.. Шура?..
— Думаю, он поверил под конец. — Сашка не услышал её. Он больше не обращался к нам. Он думал вслух. Это было ясно и по скорости его речи, и по громкости: он говорил всё быстрей и всё тише. — Думаю, поверил. Теперь только Зане меня беспокоит. Я ей объяснил, что меня обязательно нужно разоблачить. Ну, для правдоподобия. Если университет меня обвинит, что я присвоил работу аспиранта, сразу много шума будет, сразу поверят все. Зане мне, естественно: «Ой-ой, чтовы-чтовы, Александр, вы с ума сошли, судьбу свою калечить». Я ей говорю: «Зачем калечить, не надо калечить, особенно если вы мне поможете». Элементарно же. Они меня разоблачают – раз. У меня нервный срыв на этой почве – два. Потом я каюсь: «Простите, пожалуйста, люди добрые, я психический». Три. Клявиньш меня публично простит, и все меня простят. Говорю Зане: «Вы обождите годик. Потом берите на скромную должность. В Рижский университет прикладных наук. Если хотите. Если не хотите, впрочем, тоже не беда. Пойду в школу математику вести». В какую-нибудь школу с углублённым английским меня всяко…
— Шурка! — рявкнула Нася. И глухо зашипела, когда Сашка оторопело уставился на неё: — Так ты чего – симулируешь, гад? Ты совсем чеканулся, что ли? Нет, Костя, ты это видел? Ты слышал это чучело? Я бросаю дежурство, бросаю всё, беру два отгула, беру билет хер знает за сколько. Лечу к нему в Юрмалу. Мама сидит в Тель-Авиве, валидол пьёт: «Что Шурочка? Как Шурочка? Бедный мальчик! Насенька, ты слетай, слетай обязательно, я тебе отдам за билет, сколько смогу с пенсии». А Шурочка опять – ты извини, Костя, – хуй-ню опять какую-то Шурочка придумал себе! Бедный мальчик Шурочка не может, как нормальные люди. Он же у нас тот самый Мюнхгаузен на всю голову. Если гланды вырезать, то автогеном через жопу под вальс Мендельсона. И хоть трава ему не расти…
Нася рывком поднялась с дивана. Подошла ко мне и окну. Встала спиной к Сашке, лицом к соснам и морю. Измученно потёрла лоб кончиками пальцев.
Сашкин взгляд проследовал за ней. У старого доброго Лобача на лице после такой тирады был бы животный ужас и покаяние. У нового Лобача на губах дрожала глуповатая, растерянная улыбка.
— Нася, прости меня, пожалуйста, — без выражения сказал Сашка.
— Ты знаешь, Костя, что он в позапрошлом году выдумал? — Нася взялась за край подоконника и прижалась лбом к стеклу. — Ему девушка нравилась, когда он в Питере учился. И он этой девушке нравился. Нормальный студент в театр бы пригласил или по парку погулять, или что вы там в Питере делали в девяностые. А этот нееее. Этот не мог. Этот дожидался пятнадцать лет, пока девушка получит диплом, вернётся в райцентр к себе, замуж выйдет. Ребёнка родит. А два года назад он прослышал, что развелась она. Там, у себя в райцентре. И ему моча долбанула в голову мощной струёй. Женщину, с которой в Мариборе встречался, бросил. Написал этой Наде из Ленобласти. Та ответила, конечно. Обрадовалась. Несбывшийся Сашенька из светлых студенческих лет, такой весь одухотворённый, талантливый такой, в европейском глянце такой с головы до ног – и вдруг снизошёл до неё. Как тут не обрадуешься? — Нася оторвала лоб от стекла. Развернулась. Присела на подоконник и брезгливо посмотрела на брата. — Переписывались полгода. По окончании артподготовки этот прынц полетел в Россию. Думал въехать в райцентр христосиком на белом коне. Воскресить призрак былого и забрать свою Надю прямо в рай. А Надя ему – херась! Подлянку страшную Надя ему устроила. Она в оффлайне живой женщиной оказалась. Представляешь, Костя? Натуральной нищей училкой она оказалась из российского Зажопинска. Лицо оплывшее, кругозор в кучку, ребёнку одиннадцать лет. Ай-ай-ай, кто бы мог подумать, а? Шурочка наш её как увидел, так и драпанул обратно в Марибор, оглашая воплями пампасы. Поджал хвост, побежал мириться со своей холёной бабой словенской…
— Нася, — сказал Сашка. Опять без выражения. С той же растерянной улыбкой. — Ты права в общих чертах. Лунин мудак. Ну, по большей части. Но в твоём рассказе есть неточности. Их надо поправить ради Нади. Ты помнишь Надю, Костыль? Воробьёву, из твоей общаги?
Я облизнул губы, пересохшие от стыда за всех присутствующих – начиная с меня, читателя чужих дневников, и заканчивая мной, надменным жалетелем провинциальных российских учительниц.
— Помню, конечно.
— Лунин к ней ездил. В Подпорожье. Про мочу в голову – это Наська правильно сказала. Но Лунин не сразу оттуда удрал. Он девять дней пробыл у Нади Воробьёвой в гостях. Они спали вместе, в Питер на выходные ездили. Обсуждали, как Надя с сыном в Марибор переедет. Лунин с ним в шахматы играл, с сыном её. Уроки ему помогал делать. Ты хорошее слово нашла, Нась. Явление христосика матери-одиночке – точнее не придумаешь. Нет, он, конечно, искренне старался – Лунин, который в Подпорожье девять дней существовал. Он от всего сердца. Но Надя быстро всё поняла про этих Луниных. Кругозор у неё, может, и в кучку. — Сашка поднял глаза на сестру, и его улыбка на мгновение стала уверенней. — Но мозги у Нади работают не хуже, чем у некоторых. На десятый день, утром, она послала христосика подальше. Посадила сына завтракать, зашла в комнату, где Лунин дрых, прикрыла дверь. Сказала: «Саша, уедь, пожалуйста, пока мы в школе». Лунин зенки вылупил: «Как?! Почему?!» Ну, она ему тогда и объяснила на пальцах: «Потому что это всё притворялки, Саша. Мы с тобой, — говорит, — притворяемся, что у нас есть прошлое. Мы путаем себя с теми студентами, но те студенты умерли давно. Просто мы как пиявки – присосались к их жизням. А с нуля, — говорит, — с нуля ты меня не полюбишь. Так что, — говорит, — уезжай, пожалуйста. Если хочешь, подкидывай денег Даньке на одежду и прочее, когда не жалко. Я, — говорит, — не откажусь…»
Сашка умолк. Я посмотрел на Насю, ожидая какой-нибудь реакции. Нася опиралась на подоконник, зажмурив глаза, словно боялась, что от косого потолка «Лиепаи» вот-вот оторвётся янтарная доска и рухнет ей на голову. Когда Сашка ни с того ни с сего захихикал своим добрым лобачевским смехом, она вздрогнула, но глаз не открыла. Наоборот, стиснула веки ещё сильней.
— Нась, ты помнишь ту Насю? — сказал Сашка, нахихикавшись. — Которая Костыля любила?
Нася не ответила.
— Не тебя, конечно, Костыль, — поспешил уточнить Сашка. — Другого Костыля, который двадцать лет назад. Мне тут один заезжий философ из Берлина объяснил, что люди редко любят целых людей. А знаете, почему? А вот это очень интересно. Потому что субъект переживаний и сами переживания – одно и то же. Элементарно, правда? Но я бы сам никогда не допёр бы. Да и не поверил бы, если б книжек тут не начитался. Они там не сильно тебе помешали, Костыль? Я на полу всё расставил…
Я покачал головой.
— Нет. Не помешали совсем.
— Ага, ага… Ну, короче, если субъект опыта и сам опыт – это одно и то же, то личности – это не люди. Верно? Это эпизоды людей, фазы людей, фрагменты людей, кусочки людей. Они сменяются постоянно, — Сашка покрутил в воздухе указательным пальцем, видимо, изображая смену фаз. — Поэтому целых людей любить очень трудно. Вот я пытаюсь Киру любить целиком, но это очень трудно. Она не умещается во мне целиком. В рамки мои не лезет. Мы только фрагментами умеем любить. Кусочками. А воображаем себе всегда… — Сашка почесал уголок левого глаза. Несколько раз качнулся всем туловищем. Отрывисто хихикнул. — Вот и Наська юная так тебя любила втихаря, Костыль. Ну, не тебя, а который с волосами двадцать лет назад. Который песни писал про любовь еженедельно. Одна, кстати, хорошая была. «Слышать “да”, постучав в твою дверь… — напел он, пока меня заливало кипящей краской. — Всё же проще, чем быть одному…» Та Наська любила того Костыля. Та Наська фотографию того Костыля у меня из альбома стибрила и шесть лет не признавалась. А вот эта, — он повёл носом в сторону сестры, — вот эта Наська про вот этого тебя нормально разговаривать не может. Хи-хи. Только речь о тебе зайдёт – сразу врубает бабу Нюру из колхоза «Слёзы Ильича» на всю катушку. Хи-хи. Уши вянут. Это же от смущения, да, Нась? Тебе за ту смешную Наську стыдно? Что она сохла по тому Костылю смешному?
Всё это Сашка сказал по-старому. По-доброму. И очень хотелось позволить этой лобачевской доброте убаюкать себя. Хотелось увидеть в Сашке симулянта. Злиться на него, презирать его, ненавидеть, обзывать, материть в голос. Чтобы потом остыть и жить, как раньше.
Но старый Лобач не говорил по-доброму злую правду. У него форма всегда соответствовала содержанию. К тому же, старый Лобач вообще всегда отделял мух от котлет. Вернее, я хотел написать, что он всегда отделял режущий свет истины от милосердного полумрака иллюзий, в котором только и можно как-то терпеть себя и друг друга, как-то выживать изо дня в день. Но эта формулировка не лезет в стилистические рамки моего повествования о том, что случилось в Юрмале.
— Да, Шур, — сказала Нася, разлепляя веки. — Ты всё верно говоришь.
Я ожидал увидеть в её глазах слёзы, но слёз почти не было. Только проступившие веточки кровеносных сосудов. Врач, подумал я. Эта Нася – она же врач. Она, наверное, может без слёз, если очень надо.
— Это же безумно смешно, правда? — не унимался Сашка.
— Да, — сказала Нася. — Это очень смешно. А знаешь что, Шур? Расскажи нам немножко ещё про Киру. Поподробней. Костя вон в курсе, а я ничего ещё про неё не знаю.
И Сашка охотно переключился на Киру. Нася снова присела рядом с ним и сидела долго, и время от времени гладила его по лопатке, а он обстоятельно рассказывал всё с самого начала. Как случайно встретил Киру годом раньше, когда шлялся по пляжу. Как специально снял коттедж в Юрмале и ходил караулить Киру возле устья реки, где собираются чайки. И всё остальное, что мог рассказать. Когда я поднялся со стула и на цыпочках двинулся к двери, Сашка говорил про Бельскую и её аспирантку Дану. Про синдром пунктирного самосознания. Бред подёнки.
Выйти незамеченным у меня, конечно, не получилось. Сашка окликнул. Я сказал, не оборачиваясь, что хочу в туалет. Сашка напомнил мне про свой персональный санузел за лазоревой дверью. Я что-то промямлил, помотал головой. И сбежал из «Лиепаи». В отличие от Наси, я не был врачом.
Кира нашлась вскоре после полудня. Мы с Насей её нашли. Если ещё точней, Брэд Пит её нашёл. В кустах, на песчаной земле, из которой торчала редкая трава, обесцвеченная солнцем. В сотне метров от моря. Мы только подошли к устью, только собрались повернуть и пойти вдоль берега реки, как Брэд Пит что-то унюхал в порывистом сыром воздухе. Он тут же потерял интерес к чайкам. Покрутился на месте, задирая нос, и деловито, вперевалочку побежал на источник запаха. При этом хранил молчание. Даже когда добежал до Киры, ни разу не гавкнул. Улёгся в паре человеческих шагов от её ног, уложил морду на землю.