Это был долгий день, но в конце концов я вернулся домой, в свою квартиру на Парк-авеню. Надо будет ее выкупить наконец. Через полгодика, когда цены упадут окончательно. И будет уже собственное жилье, а не съемное.

Гэй уже была дома, ее отвез туда Винни после моего звонка. Он же рассказал обо всем, что произошло в тот день, после того, как меня «убили». А Роуз рассказала ему обо всем, в том числе и о флаконе с лекарствами.

Сначала это привело меня в бешенство. Потом я чуть успокоился, и понял, что сам виноват — не предупредил же. Но предупредить у меня не было никакой возможности, да и просто нельзя было.

Я уже успел переодеться после того, как мы вернулись в квартиру на Хестер-стрит. Форму должны были отвезти обратно в прачечную, а я надел свой костюм. Галстук, шляпа, запонки на воротник рубашки — они сейчас мягкие, так что, чтобы они поддерживали форму, их приходится подкалывать. Обычный Чарльз Лучано, который не умирал и никого не убивал. Хотя все на самом деле все знают.

Не знаю почему, но я не открыл дверь своим ключом, а нажал на кнопку звонка. И через несколько секунд дверь открыла Гэй, как будто бы она стояла рядом и ждала меня.

Она увидела меня и несколько секунд просто стояла на месте. А потом что-то будто сломалось, и она бросилась ко мне. Не чтобы обнять, а именно упала на колени прямо в дверях и схватила за руки.

Мне стало… непривычно. Странно это, когда женщина становится перед тобой на колени. Я даже смущение почувствовал.

— Гэй, — проговорил я. — Встань.

Она не услышала. Просто держала меня за руки и тараторила на русском — наверное, от волнения перешла. Я понимал, что она говорила. Что живой, что знала, что не мог умереть вот так вот. После того, как попыталась покончить с собой, ага, конечно.

— Встань, пожалуйста, — повторил я.

Она не вставала. Мне пришлось приложить усилие и самому поднять ее. Мы вернулись в квартиру, я захлопнул дверь — там уже из коридора было слышно, как чей-то замок щелкнул. Кому-то посмотреть захотелось, что творится.

Она посмотрела на меня. Глаза у нее были красные, но она больше не плакала, похоже, что слезы закончились. А потом я увидел, как ее лицо изменилось, облегчение ушло, а вместо него пришло что-то другое.

— Ты… — она вдруг перешла на обвиняющий тон. — Ты…

— Гэй… — проговорил я.

— Ты мог меня предупредить, Чарли! Одно слово, Чарли, одно слово — и я бы не…

Она осеклась, внезапно посмотрела на меня с испугом.

— Я знаю про флакон, — сказал я. — Винни мне все рассказал.

— Про флакон? — переспросила она. — И ты все равно со мной не связался? Ты… Ты…

— Я узнал только сегодня, — сказал я. — Я не связывался с Винни до сегодняшнего дня, все должны были думать, что меня нет. Пойдем.

Она вдруг отлипла от меня, сделала несколько шагов назад, проговорила:

— Вот ведь Роуз. А еще подруга называется.

— Она в действительности твоя подруга, — заметил я и принялся разуваться. — Не дала тебе натворить глупостей. А то, что сказала — это даже правильно.

Гэй скрестила руки на груди. Похоже, что наступила стадия гнева.

— Почему ты не сказал мне? — спросила она.

— Потому что нельзя было, — ответил я.

— Мне нельзя было? Твоей жене?

— Никому нельзя было, — я избавился от ботинок, снял шляпу и повесил ее на вешалку. Сделал шаг внутрь. — Ни одному человеку нельзя было этого знать. Если что-нибудь просочилось бы, все могло пойти не так, как нужно.

— Я бы никому не сказала! — она уже кричала. — Ты же знаешь, что я никому…

— Знаю, — перебил я ее. — Но нельзя было. Прости.

Она посмотрела на меня, потом выдохнула. Похоже, что вместе с воздухом из ее легких из нее ушла злость. Но она снова посмотрела на меня осуждающе.

— Ты хоть представляешь, Чарли, что я почувствовала, когда услышала по радио, что тебя убили? И полиция подтвердила… Я думала…

Она не договорила.

— Я знаю, что ты думала, — кивнул я. — И зря.

Я сделал несколько шагов к ней, она не отступила, но и навстречу мне не пошла. Я взял ее за руки — это сделать она мне позволила.

— Гэй, — сказал я. — Меня так просто не убить. И ты знаешь это. Вот сколько раз уже пытались — и что? Я здесь, я всегда здесь. А их больше нет.

— Ты думаешь, всегда так будет? — спросила она. — У тебя всегда получится выкручиваться?

— Нет, — согласился я. — Не всегда. Но если все пойдет хорошо, то никто больше и не подумает о том, чтобы поднять на меня руку. Или на тебя. Ты меня понимаешь?

Она посмотрела на меня несколько секунд, после чего едва заметно кивнула.

— Понимаю.

— Хорошо, — я тоже выдохнул, похоже, что гроза миновала. — Пойдем выпьем.

Она чуть усмехнулась и сказала:

— Вот как? То есть ты просто пришел и предлагаешь выпить?

— Не просто, — я покачал головой. — Но сегодня у меня был очень трудный день. И я хочу выпить. И хочу, чтобы ты со мной. Пойдем.

Я прошел через гостиную на кухню, и она за мной, как привязанная. Я открыл шкафчик, вытащил из него бутылку хорошего канадского виски двенадцатилетней выдержки, налил два бокала — себе побольше, ей поменьше. Протянул один из них Гэй.

Она посмотрела на бокал, потом на меня.

— Я не люблю виски, — сказала она.

— Пей, — проговорил я.

— Чарли…

— Гэй, пей.

Она сделала глоток. Поморщилась — виски она не любила, предпочитая вино и шампанское. Не знаю, пьет ли она водку, наверное, нет, хоть и русская. Я же опустошил свой бокал залпом, поставил его на стол. Посмотрел в окно — там постепенно темнело. Этот безумный день закончился. Наконец-то закончился.

— Все кончилось? — тихо спросила она, будто подслушала мои мысли и сделала еще глоток.

— Все кончилось, Гэй, — кивнул я.

— А тот человек, который приходил к нам на свадьбу? Ты говорил, что он хочет тебя убить.

— Его больше нет.

Она опустошила бокал — там на один глоток осталось, поставила пустую посуду рядом с моим. Потом посмотрела на меня и с надеждой в голосе спросила:

— Значит, ты победил?

— Ну, так получается, — я улыбнулся.

— Ты… Ты молодец. Я не хочу, чтобы ты уходил сегодня.

— Сегодня я точно никуда не иду.

Она посмотрела на меня, потом сделала шаг вперед, и я обнял ее. Гэй прижалась лбом к моему плечу, и некоторое время мы стояли так и молчали. Я чувствовал, как изменилось ее дыхание — сперва оно было частым, а потом стало ровнее.

— Не волнуйся так больше за меня, — сказал я. — Не зря же меня называют Счастливчиком.

— Какой же ты противный… — протянула она по-русски.

Я засмеялся. Она, похоже, подумала, что я просто уловил ее интонацию, и тоже засмеялась. А потом отошла от меня, схватила за руку и потащила в сторону. Я сразу понял, что в спальню.

В этот раз она была нежной и одновременно вела себя в постели с каким-то отчаянием. Я понимал, почему — она думала, что потеряла меня, а потом оказалось, что нет. Она вцеплялась в меня, тяжело дышала…

Когда все закончилось, она легла рядом, уставившись в потолок. Я тоже лежал молча. За окном окончательно стемнело, в комнате стоял полумрак, только с улицы пробивался свет фонарей.

Я потянулся к тумбочке, где она хранила сигареты, прикурил, поставил себе на грудь пепельницу. Она тоже потянулась, взяла. Какое-то время мы просто курили, а потом она вдруг сказала:

— Скажи мне что-нибудь.

— Что именно? — спросил я.

— Не важно. Просто говори.

И я заговорил, по-русски. Даже не специально, просто сам переключился на родной язык. Сказал ей, что она очень красивая, я люблю ее, и что очень счастлив, что она — моя жена. Что сегодня был очень длинный и трудный день, но что все более-менее закончилось. Что сейчас лучший момент за последние несколько недель, когда мы можем просто вот так вот лежать рядом. А потом меня прорвало, я стал говорить, не останавливаясь.

Она слушала молча, а потом вдруг приподнялась на локте и посмотрела на меня с тем выражением, которое бывает, когда слышишь что-то совершенно неожиданное, и не сразу понимаешь, как к этому относиться.

— Чарли, — сказала она.

— Что? — спросил я.

— Это русский язык.

— Да, — согласился я.

— Ты говоришь по-русски.

— И ты об этом знала, — кивнул я. — Я же уже говорил при тебе по-русски.

— Ты говорил пару фраз, — сказала она. — Пословицы какие-то. Но сейчас ты говоришь на нем, как на родном.

Она посмотрела на меня еще раз, пристальнее, и спросила:

— Откуда ты знаешь русский?

Я помолчал секунду, а потом неожиданно для самого себя расхохотался. Ну не мог же я ей сказать, что на самом деле родился ближе к концу этого века в России, которая называлась еще Советским Союзом, и что правили там большевики, которых она терпеть не могла. А попал в это тело после того, как меня взорвали в собственной машине.

— Долгая история, — только и выдавил я из себя.

— Чарли… — сказала она.

— Гэй? — я посмотрел на нее, стряхнул пепел сигареты в пепельницу.

— Откуда ты так хорошо знаешь русский? — спросила она. На этот раз в ее голосе было что-то между удивлением и возмущением. — Я столько времени тебя знаю, но ты… Почему ты не говорил, что все понимаешь?

— Не говорил, — согласился я.

— Но почему?

— Потому что мне нравилось слушать, что ты говорила, когда думала, что я этого не понимаю.

Она посмотрела на меня, а потом до нее дошло — я увидел это по тому, как изменилось ее лицо.

— Подожди, — сказала она медленно. — Когда я говорила по-русски сама с собой… Ты понимал?

— Ну вообще ты больше ругалась, — я улыбнулся. — Очень мило ругалась.

Она села на кровати и посмотрела на меня сверху вниз с таким выражением, что я чуть снова не расхохотался.

— Ты понимал! — заявила она. — Ты говорил, что Лански учит тебя русскому, но за полгода ты бы его так не выучил! Ты говоришь как на родном! Как это получилось?

— Ну, может быть, я просто очень способный ученик? — вопросом на вопрос ответил я.

— И то, что я сегодня говорила, ты тоже понимал?

— Конечно, — кивнул я.

— Чарли.

— Гэй?

— Я тебя убью, — сказала она по-русски. Очень отчетливо и медленно, как будто пыталась проверить, пойму ли я ее.

— Ну, это определенно было бы обидно, — сказал я. — После такого-то дня.

Она посмотрела на меня еще секунду, а потом неожиданно рассмеялась. Громко, даже голову запрокинула. Посмотрела на меня, покачала головой и сказала:

— Ты ужасный человек. Совершенно ужасный.

— Ты еще не знаешь насколько, — сказал я, имея в виду, в общем-то, вовсе не свои внезапно обнаружившиеся знания.

Она легла обратно, посмотрела на меня, а потом тихо сказала:

— Скажи еще что-нибудь, по-русски. Я соскучилась по родной речи.

Я заговорил. И говорил пока она не заснула. Это заняло минут двадцать — она засыпала медленно, несколько раз проваливаясь в сон и снова открывая глаза. Я говорил тихо, не останавливаясь — не о чем-то конкретном, просто рассказывал разные вещи. Она улыбалась — сперва заметно, потом еле-еле. А потом ее дыхание выровнялось, и она уснула.

Я замолчал, полежал еще немного, а потом осторожно встал, накрыл ее простыней и вышел в гостиную. Прошел к радио, включил — тихо, чтобы в спальне не было слышно. Заиграла музыка. Я посмотрел на часы — скоро как раз должен быть десятичасовой выпуск новостей. И что-то подсказывало мне, что я услышу по нему много интересного.

Успел сходить на кухню, налил себе стакан воды из-под крана — ничего другого не хотелось. Но взял сигару, отрубил кончики. Сел на диван, прикурил, набрал в рот дыма, выдохнул. И началось, диктор заговорил. Сперва ничего необычного, а потом пошло то, что мне надо.

— В Нью-Йорке сегодня был убит Сальваторе Маранцано, известный своими связями с организованной преступностью. Тело было обнаружено в его офисе на Парк-авеню. По данным полиции, убийство произошло с особой жестокостью, ведется расследование.

Ага, понятно. Только вот это еще не все. Что там у нас дальше?

— В Кливленде в результате взрыва погибло пять человек, предположительно связанных с преступными элементами. В Детройте обнаружено тело еще одного преступного элемента. В Филадельфии…

Диктор перечислял, я слушал. Столько убийств, и все в один день. А еще и все итальянцы, сицилийцы. Да, в завтрашних заголовках газет точно будет что-нибудь вроде «ночь сицилийской вечерни». Сегодня же еще и воскресенье. Ну и дела.

— … полиция рассматривает произошедшее как результат внутреннего передела власти в преступном мире. По мнению экспертов, страну захлестнула волна насилия, связанная со сменой лидерства в одной из крупнейших преступных организаций…

Они даже не представляют, насколько правы. А я теперь, как ни крути — босс всех боссов, пусть и неофициально. Но это всего лишь формальность, если я вдруг решу, то остальные точно выберут мою кандидатуру. Только вот мне это не нужно, потому что я не хочу повесить себе на спину мишень. Так что действовать буду по прежнему плану.

Потом были еще какие-то новости, но выпуск оказался совсем коротким — главные рассказывали в семь вечера, а сейчас так. Снова заиграла музыка, и я немного покурил, слушая очередную трансляцию из «Коттон-клуба». Даже не представляю, сколько Оуни Киллер на них зарабатывает.

Потом поставил сигару на край пепельницы, поднялся, вышел в прихожую к телефону. Набрал домашний номер Костелло. Подозреваю, что спать он еще не должен.

— Слушаю, — послышался в трубке знакомый голос, почти сразу же. Взял он трубку сам на этот раз, не жена.

— Слышал, что говорили по радио?

— Слышал, — ответил он. — Но с нами это никак не свяжут. Так что все прошло чисто.

— Да, — подтвердил я. — Фрэнк, начинай постепенно готовить встречу. Все боссы. Свяжись с Д’Амико, он поедет с нами, нужно будет представить ему нашим друзьям. Пусть тоже получит место за столом, я обещал.

— Где? — спросил он.

Я подумал немного, а потом сказал:

— На Кубе. Там будет меньше лишних глаз и ушей.

Ну да, почему бы и нет. Именно на Кубе. К тому же свадебное путешествие по вине Маранцано у меня провалилось, а так я свожу туда Гэй. Заодно посмотрю, как там мое новое поместье, и пообщаюсь со своими партнерами. Закупки надо увеличивать, а может быть и купить какое-нибудь легальное предприятие по производству рома. Сухой закон доживает последние годы, и надо выдавить из этого как можно больше денег. А потом начну возить бухло легально, организую себе лицензию. Я ведь официально импортом занимаюсь, так почему бы и нет.

— Хорошо, — сказал он. — Когда?

— Недели через три, — ответил я. — Пусть у всех мысли в головах улягутся. Пусть люди придут в себя, разберутся с проблемами в Семьях. А потом собираемся и объявляем новый порядок.

— Еще что-то? — спросил он.

— Свяжись с Торрио первым, вырази мое почтение, поясни по поводу идеи с Комиссией и скажи, что я хочу назначить его председателем. Его кандидатура вопросов не вызовет, так что ее все поддержат.

— Хорошо, — сказал Костелло, помолчал немного, а потом сказал. — Чарли?

— Да? — спросил я.

— Ты уверен, что хочешь все менять? Не хочешь сам стать боссом всех боссов?

— Уверен, — сказал я. — Я обещал это людям, именно благодаря этому они и поддержали меня против Маранцано. Искушение властью я собираюсь пройти. К тому же не хочу, чтобы рано или поздно меня выпотрошили, как…

Продолжать я не стал. И так все было понятно.

— А в целом ты как?

— Нормально, — сказал я. — Устал, но нормально.

— Тогда отдыхай. Завтра поговорим.

Я положил трубку. Постоял немного у телефона, потом прошел обратно в гостиную, взял уже успевшую потухнуть сигару, снова прикурил ее.

Все, вторая война закончилась. Хотя, уже третья, если считать ту историю с Д’Аквиллой. Маранцано мертв, старый порядок скоро будет окончательно похоронен. И мы создадим кое-что другое, республику.

Некоторое время я сидел вот так вот, курил и думал. Потом затушил сигару, вернулся в спальню. Гэй спала на боку, ее дыхание было ровным, а лицо спокойным.

Я лег рядом и закрыл глаза.

Набережные Челны, 2025 год.