Машина ждала их у «Клариджа». Как только они покинули отель, водитель открыл им двери. Маранцано сел первым на заднее сиденье, Бонанно рядом с ним. Охранник занял место на переднем, водитель — за рулем, и тронул машину. Они поехали обратно в «Амбассадор», где остановились. Бонанно устал, несмотря на то, что время было чуть после полудня, и ему очень захотелось искупаться в бассейне, который в отеле был.

И как только они тронулись, Маранцано негромко, почти себе под нос, сказал:

— Сенат не понял его сразу. Они никогда не понимают сразу.

Бонанно посмотрел на него и спросил:

— Дон?

Босс всех боссов не ответил, продолжая смотреть в окно. Потом сказал немного другим тоном — более уверенным:

— Галлы тоже сопротивлялись. Долго сопротивлялись. А потом поняли.

Джо промолчал. Он слышал это уже не в первый раз — эти отступления про Цезаря. Они вроде бы и относились к сегодняшнему разговору, да только вот у Джо было такое ощущение, что еще один разговор шел у Маранцано в голове. Разговор с самим собой.

Раньше Бонанно думал, что это просто манера такая, что дон любит историю, красивые сравнения. Но в последнее время его это начало пугать. Он боялся думать о том, что работает на сумасшедшего старика, но слова того говорили сами за себя.

— Страшно бывает до того, как перейдешь Рубикон, — снова сказал Маранцано. — После все становится понятно. Назад дороги больше не будет, значит остается только двигаться вперед, — он помолчал немного и добавил: — Я перешел.

Машина проехала еще немного. Бонанно посмотрел в окно на океан, серо-синий и простирающийся настолько, насколько хватало глаз. Потом снова на дона. В его лице вдруг что-то изменилось, как будто он снова приобрел связь с реальностью.

— Значит так, — сказал Маранцано другим тоном, уже конкретным, деловым. Голосом, который Бонанно знал, и к которому привык. — Я говорил, ты смотрел со стороны. Что видел?

Джо в действительности больше смотрел на реакцию других боссов, чем слушал своего. Потому что все это он слышал уже не один раз.

— Кастелламмарцы — все наши, — сказал он. — Магаддино, Сабелла, Милаццо. Они все поняли правильно. Из южных городов несколько человек тоже кивали. И те двое из Детройта. В общем, старая гвардия в целом за нас.

— А остальные? — спросил дон.

— Остальные молчали, но недовольны — это видно. Капоне в особенности, но он ничего не сделает. У него слишком много проблем.

— Этот неаполитанец, — проговорил Маранцано. Он произнес это с таким выражением, с каким называют людей, которые вызывают только раздражение самим фактом своего существования. Маранцано не любил Капоне, и Джо это знал, пусть тот и отправил его в Чикаго, чтобы уладить дела. — Он думает, что Чикаго — это отдельная история. Что он сам по себе.

— Он всегда так думал, — заметил Бонанно.

— Цезарь тоже сталкивался с теми, кто думал, что они сами по себе, — сказал Маранцано каким-то потусторонним тоном. — Помпей думал, что сам по себе. И что с ним стало?

Бонанно решил не отвечать, промолчал. Маранцано, в общем-то, этого и не ждал, так что продолжил:

— Капоне поймет. Когда увидит, что все остальные приняли условия — поймет. Он деловой человек, не идеалист. А деловые люди обычно способны понять и принять реальность. По крайней мере тогда, когда она становится настолько очевидной.

— А Лучано? — спросил Бонанно.

Это беспокоило его больше всего. Потому что он понимал, что перед тем как Лучано попытается убрать босса всех боссов, первой целью будет он сам. Потому что не пойдет на сделку, останется верным.

Маранцано помолчал, посмотрел в другую сторону, на витрины.

— Лучано… Он сказал, что услышал меня, — произнес дон. — Это умный ответ. Он не согласился, и не отказался. Просто услышал. Думаю, он что-то хотел сказать остальным этим. Попытался показать, что он равен мне.

— Возможно, — осторожно заметил Бонанно.

— Он всегда так делает, — Маранцано повернулся к Бонанно. — Так делают люди, которые думают о следующем ходе. Он явно что-то задумал. И нам надо это выяснить.

— Он опасен, — сказал Бонанно.

— Он умен и опасен, — поправил Маранцано. — Это, пожалуй, еще хуже.

Машина остановилась, потому что дорогу переходила женщина с коляской. Она даже не посмотрела на дорогу, перед тем как двинуться на другую сторону. Но водитель затормозил.

Бонанно заметил, как дона передернуло. Наверное, вспомнил покушение, про то, как парни из Чикаго остановили его, переодевшись в полицейскую форму. Они так уже делали, когда разбирались с бандой Морана. Но Маранцано не стал мстить Капоне — во-первых, тот был в тюрьме, и не он принимал решение. Во-вторых, исполнителю не мстят. Это сделал Массерия, и он давно уже мертв.

— Джо, — сказал Маранцано.

— Да, дон? — спросил Бонанно.

— Те, кто молчал — они не против нас. Они просто ждут, куда подует ветер. Так всегда бывает во время перемен, — он снова посмотрел в окно. — Когда порядок будет установлен, когда все устаканится, когда они увидят, что все работает хорошо — они придут. Сами придут. Люди всегда приходят.

— А если не придут?

— Тогда им будет плохо, — без особой угрозы в голосе сказал Маранцано. — Потому что нам придется им все объяснить.

— Им не понравились двадцать процентов, — сказал Бонанно. — Я видел их лица. Они недовольны, кроме тех, что уже платят нам.

— Платят мне, — сказал Маранцано и усмехнулся. — Эта цифра напугала их. Те, кто думают о деньгах, всегда боятся их отдавать. Но в этот раз отдадут, потому что альтернатива хуже.

— Какая альтернатива? — спросил Джозеф, хотя прекрасно понимал, о чем речь.

— Война, — сказал Маранцано. — А войны они не хотят. Никто не хочет — то, что творилось в Нью-Йорке, их напугало. А в особенности их напугала наша победа.

Бонанно подумал, что если кто-то и победил в войне, то это Лучано. Он убрал Массерию и поднялся до босса. А Маранцано чуть не убили, и он оказался в больнице. Получил пулю в голову и чудом выжил.

— Я дал им условия, — продолжил дон. — Жесткие, но ясные. Ясность всегда лучше неопределенности, даже если ее неприятно слышать. Так что они покорятся.

Это было разумно. Это был тот самый холодный и точный голос, который Бонанно знал, и которому верил. На секунду Джо почувствовал облегчение — может быть, все еще в порядке. Может быть, эти странные отступления по поводу Цезаря — это просто усталость от болезни? А мозги босса всех боссов все еще работают как надо. Но только вот Бонанно не совсем был согласен с ним.

— Лучано не покорится, — сказал он.

— Нет, — согласился Маранцано. — Не покорится. Он будет делать вид, говорить правильные слова и прилюдно соблюдать приличия. А сам будет строить против меня козни. Он уже строит их — я это чувствую. Он к тебе не приходил?

Джо чуть не подавился, но все-таки сказал:

— Нет. Ко мне не приходил.

— Хорошо. Я тебе верю, — только и сказал дон.

— А что мы будем с ним делать?

— Ждать, — сказал Маранцано. — Пока что только ждать. Именно поэтому я надавил на него по поводу профсоюза. Он ведь уже предложил той вдове деньги, и ему очень не понравится, если она продаст фабрики нам. Он сделает первый шаг за черту, тогда у меня будет повод. Никто не скажет, что я не прав. А так… Нельзя убивать босса без повода, это нарушение правил. А я устанавливаю правила, а не нарушаю их.

Машина остановилась около отеля.

— Джо, — сказал Маранцано.

— Слушаю, дон.

— У меня есть свой человек в Семье Рейна.

Бонанно посмотрел на него.

— Я не знал.

— Ты и не должен был знать, — сказал Маранцано. — До сих пор он просто смотрел и слушал, и этого было достаточно. Но скоро может понадобиться больше. Рейна слишком дружен с Лучано — тот спас ему жизнь. Он был посаженным отцом на его свадьбе — я сказал ему, что недоволен, а он ничего не ответил. И если придется выбирать, то он выберет Лучано, я в этом почти уверен.

— Почему почти?

— Потому что всегда есть вероятность, что он откажется, — сказал Маранцано. — Он сицилиец и чтит традиции, он не молодой. Это молодые всегда выбирают то, что кажется им правильным, а не то, что выгодно, — он чуть пожал плечами. — В любом случае, если Лучано что-то задумал, он попытается использовать Рейну. И этот человек даст нам знать.

— А кто он? — спросил Бонанно.

— Тебе не нужно этого знать, — сказал Маранцано. — Пока не нужно. Когда придет время — скажу.

Водитель вышел и открыл Маранцано дверь. Тот снова посмотрел на Бонанно и сказал:

— Сенат аплодировал ему, когда он вернулся из Галлии. Все аплодировали, — он сделал паузу и добавил. — Потому что видели силу. Люди всегда аплодируют силе, Джо. Всегда.

Он вышел из машины, Бонанно тоже, сам открыв себе дверь.

И они двинулись в отель вместе с охранниками, которые вышли из второй машины. Вошли в лифт, он поехал наверх. Маранцано стоял ровно и смотрел на двери, а Джо думал.

Думал о том, что человек, которого он только что слышал, был одновременно двумя разными людьми. Один был расчетливым боссом мафии, который умел правильно считывать ситуацию и понимал, что нужно делать. А другой находился где-то в Риме, среди легионов и сенаторов. И был там Цезарем, хотя история с ним давным-давно закончилась. И Бонанно прекрасно знал, чем она кончилась.

И эти двое жили в одном теле, переключаясь между друг другом. Иногда даже посередине фразы.

Лифт остановился, и они вышли на этаж.

— Отдохни, — сказал Маранцано. — Завтра рано утром мы вернемся в Нью-Йорк. У нас там очень много дел.

— Хорошо, дон, — сказал Бонанно.

Дон ушел в свой номер, возле его дверей встали двое охранников. Бонанно же спустился в ресторан, поел морепродуктов и выпил вина. Потом искупался в бассейне. А потом просто гулял по Бордуоку и смотрел на океан до самого вечера. И все это время думал.

В первую очередь уже не о переменах в Маранцано, а о том, что тот ему сказал. Про человека в Семье Рейна, имя которого он не назвал. Это означало только то, что он не доверял ему полностью.

А это Бонанно не понравилось. И ему оставалось только признать, что он сам боится своего дона. Мало ли, что он может удумать? Может ведь решить, что сам Бонанно — это такой же завербованный человек, как тот, который работал в чужой Семье. И что его завербовал, скажем, Лучано.

А вот Лучано совсем другой. Рациональный до мозга костей. Он босс сильнейшей Семьи, но при этом относится ко всем, как к равным. И это играло ему на руку.

Бонанно вернулся в отель, лег в кровать и, утомленный всеми этими мыслями, заснул.