Как-то раз моя дочка возвращалась из колледжа, я тогда только заканчивала эту книгу. Она не была знакома со своей бабушкой и знала о ней только то, что рассказывала я, также она была в курсе того, что воспитание, полученное от меня, было во многом сформировано желанием делать все так, как моя мать, с точностью до наоборот. Компас, сформировавшийся еще в детстве, говорил мне бежать очень быстро и непременно в обратном направлении. Александра задает мне вопрос, кажущийся простым, если судить поверхностно: «Если бы у тебя была возможность снова поговорить со своей мамой, что бы ты ей сказала?»

Ее вопрос сводит меня с ума, особенно потому, что у меня нет готового ответа. Животрепещущий вопрос из моего детства «Почему ты меня не любишь?» когда-то был окутан и недоумением, и болью, но теперь этого нет. Теперь я знаю, что ответ на этот вопрос прост и сложен, но независимо от того, какой будет ответ, он не имеет никакого отношения ко мне, ребенку, которым я была, или женщине, которой я сейчас являюсь. Сегодня больше всего на свете кажется несправедливым то, что в лотерею жизни я выиграла именно эту мать.

Какой бы вопрос я ей ни задала, это был бы вопрос от лица женщины, которая сама является матерью уже больше двадцати лет и не считает это «бесконечным и неблагодарным трудом» даже с учетом характера моей дочери. Вопрос будет поставлен матерью, которая поняла, что, как бы я ни старалась или как сильно я ее ни любила, быть моей дочерью не всегда легко. Только потому, что быть дочерью моей матери было совершенно невозможно и мучительно большую часть времени, не дает ни моей дочери, ни мне прохода без конфликтов и трений, в тех областях жизни, где мои и ее границы сосуществуют. Наши определения ролей – моя как матери и ее как моей дочери – продолжают меняться и развиваться по мере того, как она все больше и больше приходит в свою собственную жизнь. Перед ней по-прежнему стоит задача исследовать территорию впереди – жизнь, которую она назовет своей, свою работу, свои отношения. Со временем она ответит на вопрос о том, хочет ли она сама быть матерью, и ее ответ будет формироваться так же, как ее опыт со мной, как формировался и мой.

Если бы я могла поговорить с мамой еще раз, я бы сказала: «Ты не хотела этого, но ты сделала меня сильнее и лучше, чем я могла бы стать в любых других отношениях».

Я не стану превращаться в апологета моей матери, написав эти слова. Но я и все мы – больше, чем сумма частей, которые завещали нам наши матери, любящие или нет. Процесс конфронтации – ощущения боли от того, что нас не любят или не понимают – и осознания того, как нас воспитали, предлагает нелюбимой дочери такие возможности роста, которые другой опыт мог бы и не дать. Смириться с тем, как нас растили, раз и навсегда отказавшись от материнских мифов, – важное упражнение для каждой дочери. Как написала мне одна женщина: «Совершая ошибки и извиняясь за них, я пережила несколько самых глубоких моментов в моих отношениях с детьми. Понимая, что я ношу в себе свои детские раны, я становлюсь человеком, это заставляет меня чувствовать сострадание к самой себе и в конечном итоге делает меня более человечной к другим».

К этому я могу добавить только одно:

Аминь.