Несмотря на то что культурные мифы широко распространены, баланс сил в каждой семье остается индивидуальным. Когда родительская диада чрезвычайно близка, отец может быть даже более доволен тем, что играет второстепенную роль в жизни своей дочери. Как его любовь к супруге и преданность ей, так и его представление о том, что домашняя сфера принадлежит только матери, могут в совокупности привести к еще большей изоляции дочери. Оба родителя Лизы были детьми Великой депрессии, и беспокойство отца в ее детстве о деньгах было постоянным: «Мой отец был кормильцем, а мать контролировала его. Она говорила ему, что есть, что надеть, куда пойти. Но он обожал свою жену и преклонялся перед ней и не видел в таком контроле ничего плохого. Есть одна семейная история, в которой однажды мой отец встал на мою защиту, когда моя мать кричала на меня, но если это действительно случилось, то случилось только один раз».

Отсутствие участия отца в ее жизни затрудняло Элизабет формирование подлинного самоощущения, потому что то, что ее «знает» отец, могло компенсировать то, что ее «не знает» мать: «Моя мать раздражалась, когда отец проявлял свои эмоции. В течение детства я помню лишь то, каким он был отстраненным. Он никогда по-настоящему не спрашивал о моей жизни в каком-либо смысле – ни о чувствах, ни об интересах. Он никогда не знал и не помнил, кто были мои друзья, и мы никогда по-настоящему ничего не делали вместе. Не было никаких общих развлечений – ни хобби, ни фильмов, ни игр. Мы вместе навещали родственников, и я посещала с ним религиозные службы, но все это было больше связано с тем, чтобы ходить вместе, а не быть вместе. Я помню, как росла, чувствуя себя пятым колесом – мои мать и отец были друг у друга, у моих сестер были свои мужья, а я тащилась за ними, будто лишняя. В конце своей жизни отец попытался написать что-то вроде мемуаров, и они все были о моей маме. Трем дочерям – то есть двум моим старшим сестрам и мне – была посвящена буквально пара предложений. Дословно он написал: “У нас была Патриция и Джейн. Потом у нас родилась Лиза”, – и это было пределом того, что он упомянул о нас».

То, что так и осталось недосказанным в их семье, повлияло на Лизу даже больше, чем те редкие слова, которыми они обменивались каждый вечер за обеденным столом. Отсутствие у нее связи со своей эмоционально недоступной и часто контролирующей матерью, которой было просто невозможно угодить, усугублялось абсолютной преданностью ее отца матери и его собственной эмоциональной недоступностью: «Поскольку я отдалилась от своей семьи в таком раннем возрасте и чувствовала себя обособленной от своих родителей, для меня все это было больше похоже на рассказы, чем на личный опыт. Мать упрекала отца за то, что он был слишком эмоционален. Он эмигрировал из Венгрии, когда был совсем маленьким, а его мать всю свою жизнь страдала депрессией, так по-настоящему и не привыкнув к жизни в Америке. Отец впервые покинул дом только в тридцать три года, когда он женился на моей матери. Его семья была эмоциональной и увлеченной политикой. Я думаю, что отсутствие откровенности действительно повлияло на меня, потому что я испытываю трудности, когда пытаюсь разобраться в своих чувствах или выражать свои эмоции по-взрослому».

Но самое большое влияние отца Лиза замечает в трудностях в отношениях с мужчинами: «Не имея вовлеченного отца, который в некотором смысле застрял в старом строе, в семье, где доминировали женщины, думаю, я по-настоящему так и не научилась относиться к мужчинам. Я никогда не чувствовала поддержки или любви со стороны своего отца. На последнем курсе колледжа я посещала психиатра, чтобы разобраться в своих чувствах после того, как закончились мои первые серьезные романтические отношения. Я вернулась домой с весенних каникул, и единственным комментарием моего отца был вопрос, как долго еще будут продолжаться эти дополнительные траты – занятия с психиатром».

Отец, который принимает традиционную роль главы патриархальной семьи и сочетает ее с активной критикой своей дочери, может влиять на нее по-разному. Несмотря на то что Дженнифер выросла в 1970–1980-х годах, ее семья была больше похожа на то, что происходило в 50-е: «Отец был богом нашего дома. Если папа хотел спать, нам всем нужно было непременно ходить на цыпочках. Если папа хотел посмотреть телевизор, то нам всем нужно было выйти на улицу. Если папа хотел пообедать в 4 часа дня, значит это было нашим новым обеденным временем. Атмосфера в моем доме была переменчивой. Когда отец оставался дома, все было организованно и напряженно. У него должен был быть четкий распорядок дня, и нам тоже следовало его придерживаться».

По мере того как Дженнифер становилась старше, отец становился все более отстраненным: «Он все время работал, а когда приходил домой, то был уставшим. Когда он все-таки разговаривал со мной, то почти всегда был настроен критически. Отсутствие одобрения от отца заставило меня искать одобрения в другом месте. С одной стороны, это побудило меня заняться собственной карьерой и независимой жизнью, а с другой стороны, сделало нуждающейся в эмоциональной связи с мужчинами, но осторожной в том, чтобы не спешить бросаться в обязательства перед ними». Но самое главное, ее мать и отец были неразлучной парой.

Дженнифер рассказывает мне: «Когда я стала взрослой, у меня сложились интеллектуальные отношения с моей матерью; у нас схожие интересы к природе и искусству, и она очень начитанна. Мой отец был и остается недоступным как физически, так и эмоционально. Временами моя мама может быть очень любящей. Но если я прихожу к ней разочарованной или с чем-то, что пошло не так в моей жизни, я не могу доверить ей свои проблемы, потому что она все рассказывает моему отцу. Она просто не может сохранить это в тайне».

Когда диада «мать – отец» чрезвычайно близка, дочь (или сын) может чувствовать себя отрезанной(ым) или отстраненной(ым) от обоих родителей, как будто нет никого эмоционального пространства для роста или образования связи.

Мать и отец Джорджии оба пришли к воспитанию детей с эмоциональным багажом из своего детства. Выросшая с «потерянной» матерью – той, которая, потеряв собственную мать в младенчестве, была воспитана жестокой и нелюбящей мачехой и слабым отцом, который никогда не пытался защитить свою дочь от гнева своей новой жены, – Джорджия имела сильную, часто противоречивую связь со своим отцом, который мог быть поочередно любящим и непостоянным. У ее матери и отца было то, что она называла «глубокой и неразрывной связью»: «Они много занимались любовью, и все делали вместе. И все же всем заправлял папа. Он был не очень общительным человеком, поэтому у них не было друзей, да и не так много членов семьи, которые бы приходили в гости». Ее отец уважал свою жену и восхищался ею за ее врожденные материнские качества. Джорджия говорит: «Он не замечал общей динамики, и он всегда следил за тем, чтобы мы относились к маме с максимальным уважением».

Младшая из трех дочерей – ее сестры на пять и два года старше ее – Джорджия была «малышкой» в семье. Ее мать оставалась с ней дома, пока ей не исполнилось одиннадцать, заполняя свой рабочий день уборкой, шитьем и приготовлением пищи. «Мой папа приходил домой вечером уставший и не хотел, чтобы его беспокоили. Все вращалось вокруг его потребности в отдыхе и спокойствии дома. Мы все боялись его и его вспыльчивости». Однако в то же время ее отец принимал активное участие как в быту, так и в жизни своих дочерей: «Он мастерил нам кукольные кроватки и брал нас на рыбалку. Папа был настоящим семейным человеком и помогал маме во всем, всегда был очень вовлечен в ее проекты, будь то укладка плитки, шитье занавесок или что-то еще в церкви».

Несмотря на порой вспыльчивый характер ее отца – и страх Джорджии перед его гневом, – она обожала его, а он обожал ее. «Да, он был пугающим, но я так сильно прониклась тем, кем он был на самом деле. Поэтому я научилась терпеть его вспышки ярости и щадить себя. Он мог быть строгим и деспотичным, но мне нравились его истории независимо от того, были ли они о сельской местности или о чем-то другом. Мой отец привил мне любовь к природе и садоводству и наделил меня чувством духовности, смирения и великодушия». Отец помог уравновесить удушающий способ общения ее матери: «В детстве я чувствовала себя изолированной и чрезмерно защищенной. У меня было не так много друзей, и я казалась застенчивой, не слишком общительной. Потребность матери в том, чтобы я обращала на нее внимание, чтобы она занимала центральное место в моей жизни, заставила меня не ставить на первое место себя. У меня выработался созависимый стиль взаимоотношений с другими людьми».

Отец Джорджии умер, когда ей было девятнадцать, но последние два года его жизни сблизили их. Ее мать не вышла замуж во второй раз. Даже несмотря на то что Джорджия признает дары, которые дал ей отец, эти отношения, со всеми их взлетами и падениями, привели ее в замешательство своими противоречиями, а также привили ей в подростковом и раннем взрослом возрасте страх перед мужчинами. «Я боялась, – говорит она, – их насильственного потенциала». Ее мать словесно поддерживала то, чему отец научил своим примером: «Мать с самого детства твердила, что мужчины хотят только секса. Она беспокоилась о том, что меня изнасилуют, и предполагала, что все мужчины будут приставать ко мне. Она всегда считала мужчин “охотниками”, а женщин – их молчаливой “добычей”. Она хотела контролировать мои прогулки, и по мере того как мать становилась все более обеспокоенной, она становилась и все более властной. И я верила ей, и чувствовала себя скованной. Она не учила меня, что я должна быть твердой в своих границах, что мое тело принадлежит мне, что я способна сказать “нет”».