Пришел отец Михаил. Налил себе рюмку. Выпил по-солдатски, с сильным выдохом. Огурчиком закусил и поставил к стене холст.

– Я туда на «Планете» гонял.

На холсте был бугор, синяя даль за ним. Холмик могильный, заросший травой. Над могилой береза с распушенными по ветру гибкими ветвями. И на переднем плане голубая елочка.

– Совсем не за что было зацепиться, – сказал отец Михаил, наполняя самогоном большие стопки-полустаканы. – Хорошо, елочка голубенькая. От нее и пошло. Она мне всю картину собрала… Я тебе всегда говорил – выставляй на передний план холод. И от холода начинай, как от печки. – Иногда Бриллиантов называл Василия доцентом. Этим он как бы подчеркивал свое над ним превосходство. Доцент, по его мнению, – никто, как бы народный артист всего света.

Отец Михаил писал сильно. Особенно портреты. Было в его письме многое от Петрова-Водкина, которого Бриллиантов почитал художником гениальным, космическим и абсолютным. Своей приверженности к Водкину не стеснялся, продвигая свою живопись, как ему казалось, далее в космизм.

– Птица, – сказал он студентке. – В монастырь пошла бы?

– Чего? – спросила студентка.

– А то, что выпить надо. За блаженную Анну. Не чокаясь.

Встали. Выпили строго. Даже старуха Кукова. После чего старуха вышла, бросив на студентку подозрительный взгляд.

Отец Михаил снял с мольберта пейзаж с голубой елочкой, поставил портрет Анны с ребенком. Анна была спокойная, умиротворенная в понимании своей божественной мощи. Мальчик держал в руке бублик, как кольцо от парашюта.

Студентка охнула. Слезла с дивана. Прошептала:

– Фантастика…

Она решительно налила себе водки, выпила и долго смотрела на Анну, на изобильную ее грудь, на хлеба за ее спиной и небо над ее головой.

Отец Михаил погладил студентку по голове:

– Я еще напишу. С двумя ребятами. У одной груди мальчик, у другой груди девочка. Ты ложись, птица. Спи. Иди наверх в горницу. Или ты есть хочешь?

– Есть хочу, – сказала студентка, словно освободившись от какого-то гнета, и принялась есть.

– Слушай, доцент, – сказал отец Михаил. – Если бы Бог увидел, как мы его изображаем, как мы его представляем себе, что бы он сделал?

– Промолчал бы. Он, наверное, воспитанный.

– Он бы плюнул на нас. Мы же его не по любви рисуем красивым, мы же образом Божьим восполняем нашу неполноценность. Он у нас как мазь для выведения бородавок. Тьфу на нас.

Студентка упорно ела. У Василия слипались глаза.

– Закалдырим, Вася, – сказал отец Михаил. – Боже нас просвети.

У Анны проблем не было – где сесть: на могиле, на березе, на голубой маленькой елочке, просто в точке пространства…

Она вспомнила, что в сторожке осталась студентка, наверно голодная, – сидит возле мертвого тела. Шла бы к старухе Дорофеевой. У старухи тепло. Она и летом протапливает.

Но студентка была сыта. Студентка сидела в горнице у отца Михаила и недовольно смотрела на акварельный портрет, смытый дождем. «Ишь ты, – подумала Анна. – Скажи ты. Красивая я». В большой комнате отец Михаил со своим ленинградским другом пил, почти засыпая. На мольберте стоял ее портрет с младенцем. «Пашка», – ахнула Анна. Он же Пашку-то и не видел. Наверно, Господь его просветил. Вот бы к Господу с младенцем. Так хорошо. С Пашкой…

На следующий день пришли две старухи, убрали вчерашние закуски. Накрыли завтрак. На завтрак отец Михаил любил что-нибудь очень горячее – молочный суп с рисом или оладьи прямо со сковороды, а с густого похмелья – щи.

– Девушка где? – спросили старухи.

– В горнице. – Отец Михаил спал на полу на надувном матраце, уступив другу Василию диван.

Старухи сказали:

– Никифорович запил. Досок на гроб напилил и вознесся. Говорит, пока не помянет Анну по девятому чину, до рубанка и гвоздей не снизойдет. Девятый чин у него – когда на карачках.

Старухи смотрели на портрет Анны с младенцем и молчали.

Вытирали косынками глаза. Носы их старушечьи звучали по-детски. Старухи смущались живописных талантов попа. Уж больно таланты эти были шумными, не способствующими молитве. Собственно, людям, написанным на картинах попа, и просить у Спасителя было нечего, напротив, они сами стремились дать ему и в ладонь, и для сердца. Особенно, но втихую, любовались старухи обнаженной натурой – уж таких он девок писал шишкостойных и плодовитых. А мужиков-то и нету на таких жизненосных. Короче, не божеский был поп – так иногда старухам казалось. Но не жаловались они – скажи кому, церковь совсем закроют, а отец Михаил хоть и пьющий и живописец, но добрый.

– Завтра бы и захоронить. По обычаю…

Отец Михаил и Василий пошли к старику Никифоровичу. Сколотили гроб. Выкрасили эмалью ярко-синей. Обили внутри ситцем в цветочек, найденным старухами в Аннином чемодане: зачем она его купила, может, на пододеяльник?.. Украсили гроб капроновыми кружевами, для чего сходили в сельмаг.

Пришел Никифорович, сильно хромой, опираясь на вздорную гордость, как на костыль. Не поздоровавшись, начал крикливые разговоры на философские темы. Был Никифорович эрудитом. Последнее время читал исключительно журналы «Знание – Сила», «Здоровье» и ослабел от этого на ноги.

– То, что мы кушаем, например, в столовой у Тоньки Бойцовой, называется инкремент, – так начал он. – То, что выбрасываем из себя, – экскремент. Неизменным всегда остается кремент. И до, и после. Птицы кремент не клюют. Но явится к нам человек в виде ангела и выведет нас из темноты, обусловленной плохим питанием. Мы верим в отдаленное чудесное будущее, где правит Бог и Закон, где отцам гарантировано уважение детей.

В этом месте своей гордой речи Никифорович заплакал. Прокашлявшись и отсморкавшись, он перешел к теме более живописной: мол, материалистический монизм двигался-двигался от отрицания отрицания к порицанию порицания и, как полагается в такой коллизии, задвинулся носом в какую надо жопу. Пришлось призвать грузинскую бабу, которая освобождает лидеров коллективного разума от колитов, подагры и необходимости стыдиться чего-либо. Но бесконтактно…

– Понимаешь, отче, она бесконтактно даже импотенцию мужикам поднимает. И никакой похабели…

На этой романтической ноте Никифорович рыгнул и уснул, сжав кулак и выставив его перед собой, как если бы в кулаке его был наган.

Хоронили Анну на «Пашкиной могилке», и никто разрешения на это ни у кого не спрашивал. Погрузили гроб на машину, шофер запустил мотор и попер к бугру. Машину прислал зять Анны, зоотехник, нынче директор совхоза. На бугре стояли дети ее и внуки. Шофер лопату вытащил.

А на кладбище при церкви Жен-Мироносиц могила была готова. Выкопал ее Никифорович единолично. И народу на кладбище было много. И туристы пришли.

Когда стало известно, что шофер увез Анну на бугор, отец Михаил завел свой мотоцикл «Иж-планета» и понесся, не сняв рясы. Он взлетел на бугор, спрыгнул с мотоцикла и так сказал зятю Анны:

– Вы же член партии. Что же вы нарушаете?

– То есть? – отпарировал тот.

– То, что советских людей положено хоронить на кладбище, даже цыган. А тем более православную женщину, вашу тещу. Это вам не военное время, и сомнительная литературщина здесь неуместна. – Отец Михаил осенил крестом заросшую травой «Пашкину могилку», и березу, и голубую елочку, в свежевыкопанную яму столкнул ногой ком земли и сказал, подняв лицо к небу: – Души их соединятся там, у Всевышнего, в солнцеграде.

Анна оплела березу, прижалась к ней тесно. Снова подумала, что там она и не узнает его без могилки. Да и пустят ли ее туда? И здесь ей теперь ничего не надо. Внуки? В их глазах скука, они Анну только стыдились, они ее не любили.

На церковном кладбище появилась такая процессия: отец Михаил на мотоцикле, с лицом суровым и светлым, как у архангела, за ним грузовая машина с опущенными бортами – гроб на машине синий, украшенный капроновыми кружевами. За грузовой машиной микроавтобус «Рафик» со смущенными родственниками.

Когда отец Михаил отслужил молебен и крышку гроба заколотили, Никифорович дал над Анной залп из двустволки. Хотел дать шесть залпов, но двустволку у него отобрали.

– Поминать где будем? – спросил Никифорович громко, но вежливо. – На производстве или в семье?

Его подсадили в микроавтобус.

Казалось бы, все – отлетай душа. Но что-то не пускало Анну.

Что-то, не оформленное в слово. Знала она, что душа сорок дней должна маяться на земле, – а зачем это, не знала она.

Студентка-художница стояла в сторонке в светлом платье, такая красивая, такая вся для объятий и поцелуев. Рядом с ней поп краснощекий – хоть и седой, но еще крепкий. Эта студентка могла бы от него родить. Анна взяла да и благословила их крестом, и бабку Дорофееву благословила – пусть старуха подольше живет, она последняя уже, кто может выпекать подлинный ржаной местный хлеб.