Собака бежала по обеденному столу, покрытому клеенкой, и лаяла. Василий Егоров, тогда – просто Васька, думал: откуда у этой твари столько крику – ведь меньше голубя.

Собаку толкали чувство неполноценности и восторг от позволения лаять. Позволение исходило от ее хозяина, весело хлебавшего в дальнем от Васьки торце стола куриную лапшу.

«Тюкнуть бы ее по башке ложкой», – подумал Васька Егоров. Ложка была серебряная – старинная роскошь.

Хозяином стола был поп.

Лапша была вкусная.

Еще тут были горы жареной жратвы. Они дымились умопомрачительными ароматами на невиданно длинном столе, по которому разгуливала карликовая собака с выпученными злыми глазами.

Старухи-богомолки, сидевшие за трапезой, незаметно крестили пучеглазую тварь, бросали в нее щепотки соли и перца. Они уже несколько лет приходили в этот дом на праздничный обед, устраиваемый специально для них.

Собака бегала рывками и на старух лаяла, и норовила схватить их за рукав, как воровок. Старухам приходилось смирять свои рты ласковым умалением – они вдовы попов.

Сын пролетарской мамаши, Васька Егоров воспитывался в презрении к кресту и богатству. «А если и вправду тюкнуть ее по башке. – Голова собаки с круто выпуклыми лобными долями и гербариевыми ушами была похожа на абрикос. – Наверное, брызнет, – думал Васька. – Жратву испоганит…»

Собственно говоря, Василий Егоров и карликовая собака, как бы сшитая из перчаточной розовой замши, непосредственного отношения к рассказу не имеют. Василий будет присутствовать в нем «спиной к зрителю», собака – лишь в его памяти, возбужденной отвратительным запахом новой клеенки. Их надобность в рассказе сомнительна, как надобность белых бездождевых облаков в небе – зачем они, летящие в никуда?

А новая клеенка, помытая пивом, свой отвратительный запах утрачивает.

Рассказ пойдет о колхознице Анне. О ее жизни и смерти.