– «ВАШ ГОСПОДИН ОСВОБОЖДАЕТ ВАС», – произнес Логан, взяв за руку героиню Оливии. – «Но вы так долго службу мне несли, столь несовместную с девичьим нравом…»

Марго не было необходимости заглядывать в сценарий во время этого предпоследнего монолога Орсино. Логан ни разу не запнулся, не говоря уже о том, чтобы забыть хоть одну реплику, а это означало, что она могла спокойно наслаждаться его игрой, не зацикливаясь на тексте.

Произнося эту речь, он смотрел на Оливию с такой любовью и нежностью, что у Марго сжалось сердце. Логан был потрясающим: умным, смешным, талантливым. Марго все еще не понимала, что он в ней нашел.

Она перевернула последнюю страницу пьесы, пока актеры готовились к финальному музыкальному номеру. Премьера почти закончилась, и никто не подвергся нападению. Неужели, их блеф сработал?

Теперь им оставалось только выяснить, с кем они имеют дело, и собрать достаточно доказательств, чтобы передать преступника полиции. Она гадала, что же такого Эд узнал о Кристофере Бимане из-за чего он пришел в столь сильное возбуждение.

Взгляд Марго скользнул к Логану на сцене, который вел Оливию через финальный танцевальный номер, постоянно улыбаясь зрителям. Внезапно выражение его лица помрачнело, и улыбка сменилась испуганным взглядом, чем-то средним между замешательством и страхом, как будто он увидел в зале что-то, что его встревожило.

Хореография изменилась, и Логан исчез из поля ее зрения. Марго вдруг снова одолели сомнения по поводу Логана. Но действительно ли это логика подсказывала ей, что Логан – наиболее вероятный кандидат на роль Кристофера Бимана? Или же это ее неуверенность пыталась так разрушить их зарождающиеся отношения?

Раздавшийся позади нее скрип прервал ход мыслей Марго. Она резко обернулась, но за ней никого не было. Похоже из-за постоянного беспокойства об убийце она превратилась в параноика, вздрагивающего от каждого шороха.

Она перевела взгляд обратно на сцену. Спектакль почти закончился, и никто не пострадал. НПО победили.

Еще один скрип. На этот раз ближе.

Марго повернула голову и увидела, как на нее бросился темный силуэт.

Когда последние аккорды песни затихли в зале, аплодисменты окутали Оливию, словно солнечные лучи, пробивающиеся сквозь серость пасмурного дня. Она и Логан замерли в финальной позе, досчитали до трех, а затем взявшись за руки выстроились в ряд с другими актерами для группового поклона.

Оливия чувствовала себя так, словно только проснулась. От первого выхода до финальных аплодисментов ее воспоминания были как в тумане.

Группа проигрывала финальную песню, пока актеры по очереди кланялись. На генеральной репетиции разгорелся спор о том, кто должен поклониться последним. Обычно эта честь предназначалась персонажу с самой значительной ролью в пьесе, в случае с «Двенадцатым районом», безусловно, Вилке. Но, Эмбер подергала за ниточки, и после сумбурного объяснения, которое никто толком не понял, мистер Каннингем сообщил актерам, что Эмбер выйдет последней, а перед ней – Оливия.

Зрители аплодировали в такт музыке, постепенно наращивая аплодисменты по мере того, как очередной актер выходил на сцену. Логан тоже получил свою долю аплодисментов. Оливия улыбнулась. Он великолепно сыграл, что значительно улучшило и ее собственное выступление, и она была рада, что публика это оценила.

Затем настал ее черед.

Часть Оливии всегда боялась, что, когда она шагнет на сцену под свет прожектора, ее встретит тишина, или что ее освистают за невыразительную игру, так как ей не удалось произвести на публику должное впечатление.

Вот почему, когда зрители вскочили на ноги, стоило Оливии выйти вперед, у нее на глаза навернулись слезы. Она поклонилась как мальчик, поскольку все еще была в своем мальчишеском костюме, и воспользовалась случаем, чтобы незаметно вытереть щеки.

Потом она уступила место Эмбер, которая ворвалась на сцену, словно оперная дива, и, помахав высоко поднятой рукой, сделала глубокий реверанс.

Оливия сразу заметила, что, хотя публика осталась стоять, их прием был, в лучшем случае, вежливо восторженным.

На сцене незаметно появился мистер Каннингем и взял Эмбер и Оливию за руки для заключительного поклона. Сначала он представил Эмбер; она кинула на него злобный взгляд, недовольная подобным положением дел. Затем он подмигнул Оливии, и вывел ее вперед.

Реакция последовала незамедлительно. Аплодисменты, свист. В тот момент уже не имело значения, решит ли Фицджеральд Конрой работать с ней или нет.

Оливия уже победила.

Бри почти пожалела Эмбер. Судя по тому, что она видела на репетициях, Эмбер хорошо отыграла, особенно учитывая ее печально известную неспособность запоминать реплики. Но Оливия просто затмила всех. Бри ничего не смыслила в актерском мастерстве, но, глядя на Оливию в свете софитов, она понимала, что становится свидетельницей чего-то действительно особенного. И несмотря на все их разногласия, Бри готова была признать, что Оливия действительно потрясающая актриса.

Когда Оливия закончила свой второй поклон, на сцену вышел невысокий пожилой мужчина, одетый во все черное, с ослепительно белыми волосами. Должно быть, это был тот самый британский режиссер, которым все восхищались с самой первой репетиции. Он подошел к Оливии, взял ее за руку и приложился к ней губами.

Даже с высоты своего места в осветительной будке Бри увидела, как Эмбер покраснела от смеси стыда и гнева. Она в ярости убежала со сцены под удивленными взглядами других актеров, но мистер Каннингем даже бровью не повел. Он взял Оливию за руку и собрал актеров для еще одного группового поклона, а затем жестом указан на группу.

Шейн вскинул кулак в воздух, пока «Bangers&Mosh» продолжали играть. Джон не поднимал глаз, сосредоточившись на своей гитаре, но оглушительные аплодисменты, несомненно, не ускользнули от его внимания. Его песни были прекрасны, его выступление – безукоризненно.

Под нестихающие музыку и аплодисменты мистер Каннингем начал молча показывать на всех, кто помогал в постановке спектакля: на помощника режиссера, осветительную кабинку, даже на Бри в контрольной комнате. В конце концов, Оливия, Шейн и Джон получили то, чего хотели. Даже Бри, по-своему. Ей удалось помешать их анонимному противнику сорвать премьеру. Теперь ей осталось лишь убедиться, что…

По театру пронесся пронзительный крик.