Вода из крана капала медленно и противно.

Первые сутки каждая капля взрывалась фугасом в голове, отдаваясь резкой болью в затылке. На вторые сутки боль стихла, и пришла бессонница.

Чиж ворочался на пыльном матрасе, укутываясь в спальник с головой. Мимо него проходили люди, бывшие когда-то боевыми товарищами, справляли малую и большую нужду. К запахам туалета Чиж так и не смог привыкнуть. Казалось, он весь пропитался аммиаком и нечистотами, но обоняние было не обмануть. Чижик плотнее закутывался в спальник, отворачивался к стенке и дышал ртом, насколько хватало сил и терпения.

Ночью вздрагивал каждый раз, когда в туалет заходили сонные бойцы. Он научился узнавать каждого по звуку шагов, по шаркающей походке.

Он стрелял у товарищей сигареты и старался не выходить из своего нового жилища, чтобы не столкнуться ненароком с Гувером. Командира он боялся, как огня. И ещё он боялся смотреть в глаза парням. Понимая, что упал на самое дно, откуда нет дороги назад, откуда не выбраться, Чиж вспоминал прежние месяцы службы, вспоминал Вожака, Спрута, Штурмана, Инженера… Вспоминал их разговоры перед сном о доме и о Победе, и к горлу подкатывал горький комок стыда, раскаяния.

Обед и ужин ему приносил дневальный в одноразовой пластиковой посуде. Гувер запретил ему садиться за общий стол, и Чиж ел в туалете, жадно и торопливо, словно еду могли отобрать в любой момент.

Когда в туалет заходил командир, Чиж сжимался от страха, стараясь стать невидимым и бесплотным. Но Гувер не обращал на бойца никакого внимания, делал свои дела и молча уходил.

Так прошла неделя.

На седьмой день Гувер зашёл в туалет, долго смотрел на Чижика брезгливым взглядом и, наконец, произнёс:

– Сейчас идёшь в баню, моешься, стираешь вещи. Потом возьмёшь телефон у дежурного и позвонишь домой, успокоишь мать. Она мне уже всю плешь проела. Завтра утром с Парнасом едете в строевую часть, пишешь рапорт обо всём, тщательно и подробно.

Чиж молчал, опустив голову, не глядя командиру в глаза, и мелко кивал.

Гувер помолчал и добавил:

– У меня было сильное желание сдать тебя в штурмовую роту, но есть нюанс. Ты хоть и говно, но наше говно. Сейчас отдуплишься и пойдёшь на задачу вместе со всеми. Струсишь ещё раз, и я тебя лично пристрелю. Как собаку.

Чиж продолжал кивать, заколдованный спокойным голосом Гувера.

– Ответа не слышу.

– Есть, товарищ майор, – тихо произнёс Чиж.

– Вот так-то лучше.

Чиж не знал, что в штабе Гувер отстаивал его до последнего, и только личный авторитет командира сапёрной роты убедил комполка не рубить с плеча. Чиж об этом не знал, да и никто в роте об этом не знал.

Жизнь в сапёрном подразделении шла своим чередом, только атмосфера стала дёрганой, напряжённой. Бойцы меньше шутили и улыбались, вообще стали как-то тише разговаривать. Уже погибли Поэт, Хопеш и Охта, Бардак и Змей, Полюд и Хэм, Ниндзя и Каспер. Затрёхсотились Падрэ, Спрут и Водолаз. Рота таяла медленно, но неумолимо, как снеговик по весне, забытый счастливой детворой.

Страх не отпускал Чижа.

Страх проник под кожу и впитался в кровь. Сердце с каждым ударом прогоняло этот вирус по всему организму, и не было лекарства, чтобы вылечить Чижа, избавить его от этой болезни.

Он всё понимал, прекрасно понимал: и презрение Гувера, и отношение товарищей, и собственную слабость. Понимал, и был бессилен что-либо исправить в самом себе. Это было за пределом его совести.

Чиж никогда не был героем и не стремился им стать. Дрался, конечно, как и все мальчишки в детстве, от проблем не бегал, жил обычной жизнью обычного человека. И, конечно, не подозревал в себе этой ментальной проказы. Но на войне, столкнувшись со смертью лицом к лицу, впервые в жизни испытав этот инфернальный ужас небытия, задрожал и сломался.

Он в одно мгновение понял то, о чём ещё никто в роте не догадывался: смерть не избирательна!

Индульгенции не существует. Там, где всё свистит и взрывается, ты бессилен перед её дыханием. Смерть невозможно убаюкать, заговорить, с ней бессмысленно торговаться. И когда ты осознаёшь, что от тебя ровным счётом ничего не зависит, – в сердце проникает ужас.

Не понимал Чиж только одного: на войне боятся все! Абсолютно все!

Требуется очень много сил и воли, чтобы заставить себя идти туда, где убивают и умирают. И чтобы найти в себе эти силы – нужно заранее умереть. Нужно смириться с тем, что всё самое страшное уже произошло. Только так можно преодолеть этот страх. А для этого нужно горячо верить, что существуют на свете вещи, гораздо более ценные, чем твоя собственная жизнь.

Чиж об этом не догадывался. Просто не было у него такого опыта. И даже сын, оставшийся дома, которого он любил больше всех на свете, не стал для Чижа спасительным якорем. Страх уже сожрал его изнутри, и с этим было ничего не поделать.

Рота принимала Чижика со смешками, но без злости и отторжения. Как юродивого, про которого сразу стало всё понятно: пользы мало, но и вреда никакого. Чиж и сам ни к кому не навязывался, но заискивающие повадки потушить в себе не мог. Гладко выбритый, в чистой отстиранной форме, он внешне ничем не отличался от остальных бойцов, и только глаза, словно бы провалившиеся в глазницы, отличали его от остальных. И это клеймо отверженности было не смыть, не стереть наждачной бумагой.

В один из туманных декабрьских дней Гувер построил роту и объявил:

– Завтра проводим ротацию на промке. С утра заливаются Малой, Лев, Колпак и Чиж. Малой, Лев и Колпак меняют парней на Сливе. Чиж выдвигается на Вяз и меняет Якута. Вопросы?.. Вопросов нет. Разойтись.

Вопросы у Чижа были, но он не осмелился произнести их вслух. Точнее, не вопросы, а один единственный вопрос: а можно не идти? Чиж знал на него ответ и поэтому ни о чём не спросил, но в животе лопнул воздушный шарик, ноги стали тяжёлыми, чугунными, а сердце в груди забилось быстро и трепетно.

Чиж не хотел идти на Вяз. Он вообще не хотел выходить из подвала на поверхность. Ощущение смерти, отступившее было ненадолго, вновь подкралось без предупреждения. И не было сил, чтобы его отогнать.

Он весь день слонялся из угла в угол, сидел в курилке и смолил одну сигарету за другой.

– Ты чего не собираешься? – спросил Лев. – На две недели идём, шоколадок каких-нибудь возьми, сигарет. Там ничего этого не будет.

– Да, я сейчас…

В какой-то момент Чиж понял, что никуда не пойдёт. У него просто не хватит сил. Будет валяться в коридоре и ни за что не поднимется, пусть хоть убивают. И от этой мысли стало легко и спокойно.

К обеду Лев и Колпак засобирались в магазин, затариться перед сменой продуктами и сигаретами.

– А с вами можно? – спросил Чиж.

– Пойдём, коли не шутишь, – усмехнулся Колпак.

Когда сапёры подошли к продуктовому ларьку, Чиж замешкался.

– Идите, я покурю пока.

Он уже знал, что будет делать, но до последнего не пускал эту мысль в сознание, боясь спугнуть удачу.

Как только Лев и Колпак зашли внутрь, и дверь магазина закрылась за ними, Чижик медленно, вразвалочку зашагал прочь, в сторону шоссе, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не побежать. Но уже через пятьдесят метров ноги не выдержали, и Чиж побежал, сначала легко, трусцой, а потом рванул изо всех сил. Он бежал по улице Гирника, мимо заправки, мимо развязки на Луганск, мимо авторынка. И только выбежав на улицу Артёма, там, где супермаркет «Молоко», Чиж остановился, наклонился вперёд, упираясь руками в колени, и долго так стоял, приводя в порядок дыхание.

Отдышавшись, он двинулся прямо по улице Артёма, оставляя за спиной расположение роты, боевых товарищей, неработающее здание железнодорожного вокзала.

У Чижа не было с собой ни денег, ни документов. Он не знал, куда он идёт и зачем, просто шёл вперёд, стремясь уйти как можно дальше от войны.

И вновь, как тогда в Ростове, сладкое чувство свободы наполнило душу радостью и светом. Он вновь принадлежал самому себе! Чиж мог идти прямо, мог повернуть направо или налево, мог остановиться и стрельнуть сигарету у случайного прохожего. Он мог сам выбирать, что ему делать, без приказов и принуждений, без необходимости отправляться туда, где убивают, без фатальной обязанности делать то, чего он делать не хочет. И эта малость казалась ему счастьем, сказочным подарком небес, за который можно всё отдать, всё претерпеть. Лишь бы жить дальше!

Зазвонил телефон. На экране высветилось имя – Гувер. Чиж сбросил вызов и выключил мобильный.

Он сам не заметил, как дошёл до центра города, к донецкому Драмтеатру. На город уже упала темнота, но до комендантского часа оставалась уйма времени.

Захотелось есть, но денег у Чижа не было, и он продолжал идти вперёд.

У гостиницы «Донбасс Палас» Чиж увидел, как ему навстречу идут трое сотрудников военной полиции с мерзкими чёрными повязками на рукавах. Сердце его забилось чаще, но он нашёл в себе силы не вздрогнуть, не остановиться. Поравнявшись, вэпэшники скосили на него взгляд, раздумывая, остановить или нет, но Чиж уверенно прошагал мимо. Никто его не окликнул.

Эта случайная встреча вернула Чижика в реальный мир. Он понял, что надо уходить с центральной улицы.

Он дошёл до бара «Золотой лев» и повернул направо, через двести метров вышел на Университетскую улицу и зашагал в обратном направлении.

Первая эйфория прошла, ветерок свободы уже не грел его изнутри. Чиж понимал, что не может бесконечно шататься по городу без денег и документов, он либо замёрзнет в какой-нибудь подворотне, либо его задержит военная полиция. Но даже эти перспективы казались ему лучше возвращения в роту.

К одиннадцати вечера Донецк обезлюдел.

Случайные прохожие и редкие автомобили торопились успеть домой до комендантского часа или, как его называли в городе, коменды. Все магазины и кафешки давно закрылись. Только светофоры в центре города продолжали моргать жёлтым цветом, поторапливая опоздавших.

Чиж шёл по пустынной улице, и чувство абсолютного одиночества, богооставленности поселилось в глазах. Ему стало жалко самого себя, жалко до слёз, до противного комка в горле. Ему хотелось позвонить домой, маме, обо всём ей рассказать. Хотелось вновь стать маленьким мальчиком, забраться к матери на колени, прижаться к ней всей душой, всем своим существом, и чтобы опасный мир остался где-то вдалеке, за пределами маминых рук…

Чиж не стал звонить. Он знал, что как только включит телефон, тут же Гуверу придёт эсэмэска, оповещая, что Чиж появился в сети.

Ещё около часа он шатался по городу без цели и направления.

Внезапно слева взвизгнули тормоза, и рядом с Чижом остановилась «буханка». Из машины выскочили Шукай и Парнас и с матюгами бросились к Чижу.

Это был финал.

Чиж задрожал, затрясся всем телом, но бежать не было ни сил, ни желания. Оборвалась туго натянутая струна в сердце.

– Сука, вот ты где, – выдохнул Парнас. – По всему городу его ищем…

– Я заблудился, парни… Я просто заблудился…

– Заткнись, урод!

– Я правду говорю, заблудился я…

История была глупой и смешной, но Чижику показалось, что чем глупее выглядит всё это со стороны, тем правдоподобнее.

– Парни, честное слово… Ну, заплутал немного.

– Садись в машину.

– Конечно, конечно. Я уже…

Чиж залез внутрь «буханки» и уселся на лавочку, продолжая мелко дрожать.

В роте он предстал перед Гувером: потерянный, сжавшийся, как пожухлый осенний лист.

– Собирайся, завтра идёшь на промку, – произнёс Гувер.

– Я не пойду, – тихо ответил Чиж.

– Что ты сказал?

– Я не пойду, – сказал Чиж ещё тише.

Гувер молчал с полминуты, а затем обратился к роте:

– Парни, он ваш. До утра я ничего не вижу и не слышу.

Но никто в роте не шелохнулся.

– Та-ак, – протянул Гувер. – Хорошо. Бабай завтра идёт вместо Чижа.

– Есть, – ответил Бабай.

– А ты, – повернулся Гувер к Чижику, – поедешь в Центр повышения боеготовности.

Центр располагался на территории бывшей исправительной колонии и готовил бойцов для штурмовых подразделений.

– А сейчас бери матрац и пропади в туалете. Там твоё место.