Вожак глядел на Калину и не верил своим глазам, даже ущипнул себя за руку. Но это был не морок, не сон. Калина не таял в дымке, не рассеивался, а стоял напротив Кирилла и улыбался.

– Калина?.. Ты живой?..

– Ты чего, Вожак? Приснилось чего?

– Приснилось… Блин, да, приснилось. Такой сон… реалистичный. Как наяву всё было. Мы бежали по промке, а ты погиб. Я каждую секунду помню. Мне кажется, я бы книгу смог об этом написать.

– Напишешь ещё, – усмехнулся Калина.

– А ещё мне кажется, что это был не сон. Я в какую-то пропасть провалился.

– Кирюха, всё понимаю, кукуха свистит. Соберись, брат. Нам работать ещё.

Калина смотрел на товарища внимательно и добродушно.

– А где Француз?

– Спит.

В дальнем углу, скрючившись в три погибели, беспокойно дремал Француз.

– Просто… Так взаправду всё было. Прости, мне до сих пор не верится. Чертовщина какая-то.

– Не бери в голову…

– Бери в рот?

– В рот тоже не бери, а то здороваться с тобой не буду.

Сапёры захохотали, и этот смех возвращал реальность на своё место. У Вожака в груди всё трепетало от свалившегося невесть откуда счастья. Все живы, Господи, все живы! Радость-то какая! Спасибо, Господи, что ты есть, что присматриваешь за нами, не бросаешь в беде…

– Мне приснилось, что мы на Сливе всё исполнили, пошли на откат, и по тебе комик отработал. А потом я твоё тело тащил до Локомотива, ещё каких-то новобранцев заводил на Черёмуху, – сказал Вожак.

– М-да, отдохнуть тебе надо, проветриться. Я воду вскипятил. Попей кофейку, и надо выдвигаться, пока не рассвело.

– Добро.

Вожак пил кофе, а Калина сидел рядом и чистил от грязи гранатомёт. Это был факт, неопровержимый и железобетонный. И всё равно что-то мешало Родионову до конца поверить в эту реальность.

Когда выскочили из подвала Черёмухи и побежали до гаражей, сердце не колотилось, и страха не было. Вожак шестым чувством знал наперёд, что до Сливы они добегут целыми и невредимыми. И с каждым шагом не покидало дежавю.

Нырнули в гараж и прижались к стене, тяжело дыша.

– Нас Мульт должен был вести, но он на Тисе со вчерашнего дня, – сплюнул Калина. – Мне объяснили дорогу примерно…

– Я знаю дорогу, – неожиданно ответил Вожак.

– Откуда?

– Знаю и всё. Я первым номером побегу, ты – за мной.

– Ну, лады.

Вожак выскочил из гаража и побежал по заметённой снегом тропинке. Бежал и с каждым шагом узнавал пейзаж в рассеивающихся утренних сумерках. Вот здесь по Калине отработал комик. А вот здесь тропинка петляет и уходит влево. Вон там лежит труп бойца, а чуть правее из земли торчит хвостовик неразорвавшейся мины. Всё это он уже видел во сне. Во сне ли?

Вот и Дуб. Вожак узнал и разбитое здание, и бугор, на который надо было взлететь одним махом, чтобы нырнуть в проем, и труп хохла, валявшийся в трёх метрах от бугра, ближе к Ясиноватскому переулку.

– Быстрее, быстрее, – из проёма высунулась голова, – точка пристреляна!

На Дубе всё выглядело так, как увиделось Вожаку во сне. Крыша пробита в трёх местах от прилётов, в правом углу лежат мешки с хабаром, по разбитым и закопчённым комнатам бродят тени бойцов, замёрзшие и уставшие.

– Фух… – выдохнул Калина.

– Со школы так не бегал?

– Что? – Калина удивлённо посмотрел на товарища.

– Я говорю, со школы так не бегал?

– Да… Ты мысли читать научился?

Вожак отвернулся. Подумал о том, что не бывает таких снов, не бывает.

Под ногами прошмыгнула толстая крыса и скрылась в щели под бетонной плитой.

– Поцыки, вы на Сливу?

И этого бойца Вожак уже видел. Видел во сне это хитрое, жуликоватое лицо, шрамик над левой бровью, затёртую флиску расцветки «мох».

– На Сливу, – ответил Калина.

– Пару мешков возьмёте? Очень надо…

– Да куда нам… – начал Калина. – Мы нагружены под завязку…

– Медицина? – спросил Вожак.

– Точно, медицина, – осклабился боец.

– Возьмём. Она ни черта не весит.

– Точно, брат, точно! Красавчики!

Калина странно посмотрел на Вожака, но ничего не сказал.

– Послушай меня, Калина, – внезапно начал Вожак, хотя секунду назад не собирался ничего говорить. – Как только мы выскочим с Дуба, по нам начнёт работать АГС. Беги четко за мной по тропинке и никуда не сворачивай. ВОГи будут долбить справа и слева, в нескольких метрах, но по нам не попадут. Метров через семьдесят ныряем в траншею и бежим влево. Там будет дыра в стене – это вход в Сливу. Главное, беги чётко за мной и никуда не сворачивай. Понял меня?

– Откуда ты всё это знаешь? – спросил Калина с недоверием.

– Я же говорю, во сне видел.

– Тебе точно надо отдохнуть. Не вывозишь уже.

– Просто сделай, как я говорю.

– Погнали уже, Кирюха, потом поговорим.

Всё произошло так, как говорил Родионов; гранаты взрывались справа и слева, взметая вверх комья мёрзлой земли, но ни один осколок не задел сапёров.

Кирилл бежал по тропинке вдоль Дуба и вновь не испытывал ни капли страха. И теперь не сомневался, что всё это уже с ним происходило. Это был не сон.

Когда подбегал к траншее, у него вдруг пропал воздух, закружилась голова, он закрыл глаза на мгновение, а когда открыл – увидел себя и Калину сверху, как в тот раз, когда он тащил тело друга по траншее. Вожак завис над промкой метрах в пятидесяти от земли, видел, как бежит он сам, как следом за ним топает Калина, рефлекторно пригибаясь от каждого разрыва гранаты. Видел легкий дымок за карьером, откуда работал АГС противника. Не было ни мыслей, ни чувств, ни тревоги, а только неземная лёгкость, словно он всю свою сознательную жизнь передвигался с гирями на ногах, а тут вдруг сбросил их и взлетел.

Это состояние длилось не дольше секунды, а потом душа вновь вернулась на своё место, Вожак бежал по траншее, а справа и слева взрывались осколочные гранаты. И тут же навалилась усталость, и снова гири привязали к ногам.

«Господи, что же это со мной?» – подумал Родионов.

Ответа не было.

На Сливе к ним вышел Весёлый, заспанный и недовольный.

Калина объяснял, кто они и откуда, а Вожак стоял, слушал и чувствовал, что сходит с ума. Такого быть не могло, потому что быть не могло в принципе, но, тем не менее, это все происходило с ним, здесь и сейчас.

– Знаю я вашего Гувера, – сказал Весёлый. – У нас и сапёры ваши есть, тут каждой твари по паре. Работайте аккуратно. В подвале ещё более-менее, а на первом этаже уже стрёмно. Ночью по нам танк работал…

К Весёлому подбежал Фунт и что-то быстро зашептал ему на ухо. Весёлый изменился в лице, помрачнел, глаза его расширились.

– Найдите мне эту тварь, – прорычал чевэкашник. – Чтобы через пять минут здесь стоял.

Слива загудела, зашевелилась. Недобрым повеяло.

– Чего это он? – кивнул Калина Вожаку.

– Тепляк кто-то ночью потерял. Сейчас показательная порка будет.

– Это ты услышал?

– Считай, что услышал.

– А-а-а… – протянул Калина. – Давай пока кольчужку снимем, перекурим.

– Перекурим, только броню лучше не снимать. Скоро танк по Сливе работать начнёт.

– Ты серьёзно? – спросил Калина.

– Нет, блин, шутки шучу.

Калина вновь внимательно посмотрел на Вожака, но бронежилет снимать не стал. Закурил сигарету и привалился спиной к стене.

Виновника нашли, личный состав Сливы выстраивался в подвальном помещении.

Вожак курил и думал:

«Спокойно, только спокойно. Всё это уже было, я всё это видел. Не важно, сон это был или нет – всё происходит точно так же, с точностью до секунды, до фразы, до жеста. Это значит, Калина погибнет через несколько часов. Но он уже погиб, я всё видел… Я видел это своими глазами. Я тащил его… Зачем тогда всё?»

Весёлый орал на рослого, здорового парня, крыл его матом, распалялся, а Вожак смотрел на бойца и при этом словно бы сквозь него. И вдруг он увидел родинку на лбу залётчика. Крупная родинка нависала над левой бровью солдата, как бородавка, и Вожак мог поклясться, что этой родинки не было в его сне. Если это, конечно, был сон. И тут же острая мысль пронзила сознание: я знаю, как и когда всё случится, я могу всё изменить.

Его бросило в холодный пот, запульсировала жилка на виске и на мгновение стало нечем дышать. А потом радость, всепоглощающая радость накрыла Вожака тёплой волной с головы до ног.

«Я могу всё изменить! Калина будет жить! Мы оба будем жить!»

Порка закончилась, боец тенью растаял в глубине подвала.

– Жёстко ты с ним, – произнёс Калина, повернувшись к Весёлому.

Тот ещё был на взводе, раскрасневшийся и злой. Весёлый повернулся к сапёрам, нервно закурил сигарету и ответил:

– А по-другому никак. Работать не хотят. Умирать не хотят. Набрали, сука, по объявлению…

– Умирать никто не хочет, – произнёс Калина.

Вожак не дал ответить чевэкашнику и, ведомый внезапной мыслью, спросил:

– А почему Весёлый?

Тот недобро посмотрел на сапёра, видно было, что хотел ответить что-то резкое, обидное, но вдруг выражение его лица изменилось, расслабились скулы и челюсть.

– Я когда с кичи пришёл в отряд – безбашенный был, отбитый наглухо, ничего не боялся. Построили нас на плацу, по порядку рассчитайсь. Ну, идёт перекличка, первый, второй, третий. Доходит очередь до меня. Не знаю, что во мне взыграло, бесёнок какой-то под бок толкнул. Ну, я и ору во всю глотку: фуй! Вся шеренга ха-ха ловит, а командир подходит ко мне, так спокойно, без эмоций достаёт пистолет, передёргивает затвор и всаживает всю обойму у меня над ухом. До сих пор слева плохо слышу. Смешно, говорит, тебе? Будешь у нас Весёлый. Так и прилипло.

Калина усмехнулся:

– Действительно, отморозок.

– А то!

Вожак слушал и не верил своим ушам. Этой истории не было, Весёлый не рассказывал её в прошлый раз.

Это значит, что-то меняется в их с Калиной настоящем. На крупицу, на шажочек, но меняется. Будущее можно изменить! Смерть можно обмануть!

– Фунтик, – крикнул Весёлый.

– Я, командир.

Боец подбежал, услужливо встал перед командиром.

– На Грушу две «банки» положи дополнительно. И пачку чая, сникерсов парням кинь. Смена ещё не скоро.

– Сколько сникерсов?

– Ну, давай штуки четыре.

– Понял, командир, сделаем.

– Наверху проём есть, – повернулся Весёлый к сапёрам. – Оттуда сможете поработать, Фунт вам всё покажет.

Вожак вспомнил, что сейчас произойдёт, резко вскочил и, увлекая за собой Калину, рванул к дальней стенке.

– Все к стене, – закричал громко и властно.

– Ты чего, боец? – Весёлый и Фунт уставились на Вожака, не понимая, что происходит.

– Сейчас танк по Сливе начнёт работать.

– Какой к чёрту танк?

– Вот этот, – ответил Вожак.

И тут же оглушительный взрыв раздался над головой, подвал задрожал, с потолка посыпалась мелкая крошка.

– «Глазки» – вниз! – заорал Весёлый. – Разобрались по стенам.

Калина присел, вжался в стену и смотрел на Вожака с ужасом и удивлением.

– Послушай меня внимательно… Просто послушай меня! Потом будем разбираться, что, как и почему. Всё это уже было со мной, с нами. Только прошлый раз ты погиб, а я остался жив. И я знаю, что будет происходить дальше.

Новый взрыв оглушил и заставил закашляться от едкой пыли, поднявшейся над головой. Голова у Вожака гудела и раскалывалась пополам.

– Со Сливы мы работать не сможем, – продолжал Вожак, собрав всю волю в кулак. – Танчик сейчас завалит проём, и нам надо будет идти на Скелет. Там мы отработаем по красоте, нас не спалят, обстрела не будет… Не должно быть. Мы отработаем и вернёмся на Сливу. Целые и невредимые. Ничего не бойся, Калина. Я всё это знаю, знаю, черт побери!

– А что дальше?

Третий выстрел был самым мощным, снаряд ударил совсем близко, заставил упасть и вжаться в пол.

– Дальше мы побежим на Дуб.

– Не дают нам хохлы расслабиться, – со смехом произнёс Весёлый.

– Всё, три выстрела, – прохрипел Вожак. – Больше он не будет работать.

– Откуда ты знаешь? – спросил Весёлый.

– Интуиция.

– Это хорошо, это очень хорошо… – ответил Весёлый. – «Глазки» – наверх.

Два бойца отклеились от стены и без разговоров зашагали к лестнице, ведущей на первый этаж.

– Я понятия не имею, как ты всё предсказываешь, да и знать не хочу, – произнёс Калина, поднимаясь с пола и отряхиваясь. – В чудеса я не верю, если это только не Божье чудо. А тут на него не похоже.

– Не похоже.

– Тут день сурка какой-то.

– Калина, я сам ничего не понимаю.

Старшина жестом остановил Вожака.

– Не надо мне сейчас ничего объяснять. Просто рассказывай.

– До Дуба будем бежать по Ясиноватскому переулку, прямо по дороге.

– Почему?

– Тропинку обстреляют из миномёта. До Дуба мы добежим, проблем и сюрпризов не будет. А вот дальше нам надо бежать до гаражей. В прошлый раз ты бежал первым номером, я – вторым. Ты сбился с тропы, ушёл правее, и я вырвался вперёд. А потом на открытке нас поймал комик. Там было без вариантов. Комик отработал чётко по тебе. И ты погиб, Калина. Ты был мёртв. Мертвее не бывает.

– Звучит обалденно!

– Я догадываюсь, как это звучит. Но сейчас мы всё знаем, до минуты, до секунды. Мы их обманем, Калина, мы всех обманем и вернёмся живые. Двое ушло, двое пришло. Как в старые добрые…

– Кого мы обманем, Кирюха? – спросил Калина с грустью в голосе.

– Смерть, промку, хохлов… Я не знаю. Но мы сможем это сделать. Не просто так этот день повторяется. А потом, когда вернёмся, можешь сдать меня в дурку. Мне уже всё равно.

– Хорош лясы точить, мы ещё даже не отработали.

Точка на первом этаже действительно оказалась завалена, надо было выдвигаться на Скелет.

– А знаешь, Вожак, – начал Калина. – Я когда зашёл на Черёмуху, сразу почуял недоброе. И когда бежали до гаражей, до Дуба, глядел на эти развалины, на этот мрак и ужас, и кожей чувствовал, что это место проклято. Здесь нет жизни, нет света. Ничего нет, кроме смерти.

– Но мы есть. И мы живы!

– Я это к тому, что я верю тебе.

Калина положил руку на плечо товарищу и крепко сжал пальцы.

…Бежали от Скелета, не чуя ног, не осознавая себя самих.

Вожак знал, что ничего не произойдёт, но кислый страх, который источала из себя промка, был сильнее логики. Он был даже сильнее веры.

Вожак пытался читать про себя «Отче наш», но слова путались, прыгали в голове, меняясь местами, и молитва раскалывалась и рассыпалась на мелкие осколки, которые никак было не собрать в одно целое.

Внезапно засвистело над головой, и через секунду раздался громкий глухой взрыв за спиной. Вожак обернулся на ходу – серый дым поднимался в том месте Скелета, где минуту назад они с Калиной работали из гранатомёта.

«Этого прилёта не было в прошлый раз», – успел подумать Вожак. Но подумал вскользь, не раскручивая эту мысль до конца. Он знал, что надо её докрутить, что за этой мыслью кроется действительно нечто важное для них обоих, но сил не было думать. Он просто бежал вперёд, убегая от смерти в спасительную темноту подвала.

На Сливе стянули с себя бронники, упали на скамейку, закурили, тяжело дыша. Оба сапёра были мокрые и раскрасневшиеся.

– Ты же говорил, что по красоте отработаем? – выдохнул Калина. – Что никто по нам стрелять не будет?

– Никто и не стрелял в прошлый раз, – ответил Вожак.

– Так что изменилось?

– Не знаю, пока не знаю.

– Когда на откат?

– Вечером, «по серому».

– Плюс. Отдыхаем.

Докуривали молча, восстанавливая силы и дыхание.

Калина сидел на скамейке и выглядел постаревшим на десять лет. Глубже врезались морщины в уголках глаз, лицо его посерело и осунулось.

– Я мучился? – спросил он у Вожака.

– Нет.

– Как это было? Расскажи всё, что видел.

– Может не надо?

– Рассказывай, – ответил жёстко и зло.

– Уже упала «серость», когда мы выбежали из Дуба. Всё было спокойно. Даже обстрел прекратился. Ты сбился с тропы… Я говорил уже. Комик ударил в поясницу. Тебе пол туловища разворотило и оторвало правую руку. Сразу двести. Мгновенная смерть. До гаражей мы метров тридцать не добежали.

Калина ничего не ответил, только сплюнул себе под ноги.

– Как будем с Дуба откатываться? – спросил старшина.

– Пропустим комик и рванём до гаражей. Ты побежишь первым, я за тобой. Только тропинку держи перед глазами, никуда не сворачивай.

– Тогда ты беги первым.

Вожак замолчал. Искушение бежать первым было настолько сильным, что он не смог ему противиться.

– Хорошо.

Закурили ещё по одной.

– Как ты, Калина?

– Нормально. Очень сильно хочется жить.

Потом долго молчали, привалившись к стене, прикрыв глаза.

Вожак провалился в полудрёму, зависая между сном и реальностью, невольно вздрагивая от каждого прилёта на поверхности промки. Какая-то важная мысль, которую он не успел додумать, не давала провалиться в сон, блуждала на дне сознания и не хотела всплывать на поверхность.

Через несколько часов к ним подошёл Фунт.

– Мужики, у нас обед готов. Пойдёмте, похаваем.

Калина открыл было рот, чтобы отказаться, но Вожак его опередил:

– Пойдём.

И уже поворачиваясь к Калине:

– Надо поесть.

– Вот и ладненько, – обрадовался чему-то Фунт.

Вожаку не нравился этот чевэкашник, он был скользким и ненадёжным, от него за версту несло блатными повадками. Но на войне все равны: и чиновники, и блатные, и фраера. Война с радостью примет всех, ты только заходи на огонёк.

Когда сапёры ушли в импровизированную столовую, Фунт воровато огляделся и метнулся к их броникам. Торопливо обшарил аптечки и вытащил из каждой по тюбику обезбола. Потом встал, как ни в чём не бывало положил обезбол в карман и, прицокивая языком, направился в столовую.

Вожак ел гороховый суп, сваренный из консервированного концентрата, и напряжённо думал, пытался докрутить ускользавшую мысль.

– У меня жена называет его говороховый, – произнёс Калина.

– Говороховый?

– Ну да. Вроде как разговаривать после него начинаешь, только не ртом. – Калина хохотнул.

– А-а-а… – А если на ужин поешь, то всё, пиши-пропало. До утра будешь разговаривать. Не отпустит тебя этот суп.

– Что ты сказал? – Вожака пригвоздила к лавке внезапная мысль.

– А что я сказал? Не отпустит, говорю, супчик.

– Не отпустит. Точно.

– Ты о чём сейчас?

– Я знаю, почему «восьмидесятка» прилетела по Скелету… Кажется, что знаю.

Калина молча смотрел на товарища, не перебивал, давал возможность собраться с мыслями.

– Всё повторяется, как и в прошлый раз, но не совсем так. Промка не отпускает… Она схватила тебя, и не хочет отдавать. Поэтому вклиниваются события, которых не было.

– И что делать?

– Мы обманем её. Мы не будем сворачивать на Дуб. Мы от Сливы побежим прямо до Черёмухи, по дороге.

– Пятьсот метров. Не пробежим. Дыхалки не хватит. В бронниках – не пробежим, – засомневался Калина.

– Надо пробежать.

Калина отвернулся, провёл ладонью по жёстким седеющим волосам, тяжело вздохнул.

– Сейчас поедим, – продолжал Вожак, – отдохнём хорошо, покемарим, наберёмся сил. И без рывков, без разгона, в одном темпе… У нас будет полчаса до комика.

– Я тебе верю, Кирюха. У меня нет других вариантов.

…Вожак выскочил в траншею из подвала, сделал несколько шагов и рывком ушёл вправо, забираясь по асфальтной плите, выползая на поверхность промки. Он почти выбрался на дорогу, как у самого края нога его соскользнула, и он съехал вниз, в траншею.

– Сейчас.

Калина подсадил товарища и рывком вытолкнул его наверх. Полез следом.

Вожак выбрал средний темп и держал его, стараясь дышать глубоко и ровно. Он слышал, сзади тяжёлый топот, значит, Калина бежит рядом.

Вот сгоревшая «бэха» чернеет гнилым зубом на обочине.

Вот труп хохла оскалился в предсмертной агонии, а рядом с ним застыл труп нашего бойца.

И страх… Повсюду был разлит невыносимый ужас, от которого человек сжимался, становился маленьким и пустяшным, хрупким и бессильным.

Засвистела мина над головой, и тут же на тропинке рядом с Дубом взорвалась земля, выплёвывая из себя мёрзлые комья.

«Не останавливаться, – подумал Вожак. – Бежать… Бежать…»

Пока что всё шло так, как и должно было быть.

Сапёры поравнялись с Дубом. Из дыры в стене высунулась голова бойца. Он что-то закричал Калине и Вожаку и начал размахивать руками, но Кирилл даже не обернулся. Он смотрел прямо перед собой и продолжал бежать дальше по Ясиноватскому переулку.

Выбор был сделан. Больше никаких повторений, никаких схем. Впереди только неизвестность и… возможность жизни.

– Жизнь, – выдохнул Вожак и удивился, каким сладким на вкус оказалось это слово.

Половина пути была пройдена. Слева грудами битого кирпича тянулся вдоль переулка ангар, стёртый войной до основания. Ни спрятаться, ни передохнуть.

Силы покидали Родионова с каждым шагом, но нужно было бежать дальше, через не могу. И он бежал. И Калина бежал следом.

Вот и Черёмуха!

До разлома в стене оставалось не больше пятидесяти метров.

Пятнадцать метров… Десять… Пять…

Если ты слышишь свист мины, значит – это не твоя. Свою мину ты не услышишь.

Вожак и не услышал.

Просто асфальт взорвался за спиной, и горячая неодолимая сила бросила его вперёд…

Когда он пришёл в себя, осознал, что жив и даже цел, он перевернулся на бок и посмотрел назад.

Калина лежал на дороге, хрипел и царапал асфальт пальцами. Правая нога у него была оторвана и валялась рядом. Густая тёмная кровь хлестала из раны.

Вожак рванулся к товарищу, упал перед Калиной на колени.

– Сейчас, сейчас…

Он открыл аптечку Калины, одним резким движением выдернул жгут и быстро, не теряя ни секунды, перемотал ногу.

– Сейчас… Потерпи, родной…

Он шарил рукой в аптечке и не мог найти обезбол.

– Сука… Где же ты…

Калина хрипел и смотрел на небо удивлённым взглядом, не узнавая этот мир от болевого шока.

Тогда Кирилл открыл свою аптечку, вытряхнул жгут, индивидуальный перевязочный пакет…

– Да где же ты…

Обезбола не было и у него.

Калина вдруг дёрнулся, выгнулся, захрипел сильнее и замер. Взгляд его остекленел.

– А-а-а-а-р-р-р… – заревел Вожак.

Его душила бессильная ярость. Он выбежал на середину дороги и заорал:

– Ну, чего тебе надо? Чего? Довольна, сука? Довольна? Ну, вот он я! Забирай, забирай, тварь!..

Вторая мина упала у самых ног. Мир на мгновение окрасился в красный цвет и пропал.