Я не служил в армии. И, честно признаться, никогда туда не стремился. Но вопреки логике поступил в военный институт. Не спрашивайте… Так было надо. В итоге я был отчислен оттуда с позором, а меня и еще нескольких моих «безнравственных» товарищей перед всем курсом отчитывал генерал-лейтенант Симухин. И этот человек стал военкором Зименкиным? М-да… Пора откровенно рассказать о том, каким человеком на самом деле был этот персонаж.

Я находился еще в призывном возрасте, когда мое личное дело неожиданно потерялось в военкомате. То ли отложили в дальний ящик, то ли завалилось за шкаф. И не уверен, что это было связано с той послеэфирной пьянкой в соседней редакции, куда на вечернюю программу пришел областной военком. Помню только, что рюмка за рюмкой, слово за слово, шутка за шуткой, а потом и всерьез, он взял, да и пообещал, что в армию меня не призовут. Мол, на журналистском поприще я должен принести больше пользы обществу и стране, чем в дежурствах по роте. И вроде как слово офицера дал, но точно не помню. Напились сильно, поэтому не исключаю, что военком вообще забыл о своем обещании. Я не бегал от армии ни до этой встречи, ни после, но так вышло, что за все годы моего призывного возраста на мой адрес регистрации в родной Старой Руссе не пришло ни одной повестки. Почему? Не интересовался. Меня это вполне устраивало.

На нежелание служить влияли два фактора. Первый: плохая репутация срочной службы в те годы. Рассказы об ужасах российской армии 90-х, депрессивные фильмы про дедовщину, сообщения о суицидах, побегах и комиссованных по инвалидности парней – все это внушало некий страх будущему военкору. Юному Зименкину не хотелось проходить через унижения, и уж тем более возвращаться со «срочки» калекой. Второй: неготовность тратить на армию два года жизни. Я считал, что мои амбиции простирались куда дальше диплома ПТУ и профессии столяра, на которую я без удовольствия учился. После школы Зименкин мечтал поступить в гражданский университет, переехать из маленькой Руссы в огромный, по моим тогдашним меркам, Великий Новгород и строить другую, более яркую жизнь. И он был уверен, что если пойдет служить, то за пару лет растеряет значительную часть школьных знаний, учебных навыков и уже никогда не сможет стать студентом, а значит иметь шанс на нормальное будущее.

В момент той пьянки с военкомом я не хотел в армию еще из-за работы на телевидении. Был я до того и сторожем, и котельщиком, и уборщиком, и грузчиком, и даже художником в старорусском кинотеатре. А тут у меня, наконец, появилась интересная профессия, в которой я стал едва-едва делать заметные успехи. Вряд ли, считал я тогда, найдется много адекватных людей, которые предпочтут прервать взлет карьеры в своем любимом деле из-за непривлекательной для себя армейской службы. В общем, в ход шли любые оправдания, лишь бы не служить. И я будто не обращал внимания на опыт многих выдающихся людей, которые и долг Родине отдали, пройдя через Вооруженные силы, и позже состоялись в своем деле! Но мои личные амбиции не допускали такой вариант. Срочная служба не котировалась мной ни в каком виде.

При этом к идее поступления в военное училище я относился совсем иначе. И даже дважды поступал. В военном вузе срок пребывания, безусловно, больше, чем на «срочке»: вместо тогдашних двух лет все пять, плюс еще несколько на обязательную контрактную службу. Но зато результат не идет ни в какое сравнение: вместо эфемерного статуса дембеля высшее образование, офицерское звание, гарантированное место работы и все шансы на строительство хорошей карьеры. Это уже другой коленкор, думал я, в этом пути куда больше целесообразности.

Об офицерской жизни я никогда не мечтал. Но после смерти отца маме как школьному учителю было трудно тянуть меня в одиночку, и она предложила мне поступить в военный вуз, уйти на полное государственное обеспечение. А так как четкого образа будущей профессии я тогда не имел (идея родителей сделать меня дизайнером и художником с треском провалилась), то легко на это согласился. Высшее военное образование? Почему бы нет. Главное, что образование высшее.

После 11-го класса мы с группой ребят из нашей школы поехали поступать в Ставропольское летное училище. Я был равнодушен к авиации, а о Ставрополе знал только то, что он страдал от нашествий саранчи. Но решил, что приключения там будут куда интереснее моей скучной жизни в Старой Руссе. Итак, мы отправились в путь, но просчитались. В ту горячую пору отпусков билеты в южном направлении нужно было брать заранее. Потому мы просидели на Казанском вокзале пару дней, где нас чуть не ограбили, и, опоздав ко дню регистрации в ставропольскую приемную комиссию, не солоно хлебавши вернулись домой.

Но через пару лет новая попытка поступления. Теперь уже в столичный пограничный институт ФСБ, с которым сотрудничала наша школа. И это была замечательная одиссея, пусть и с неоднозначным впечатлением от увиденного.

Если взять карандаш и лист бумаги, то негативная зарисовка моего лета 2004 года выглядела бы так: «Это абитуриент втихаря, чтобы не делиться с товарищами, уплетает пирожки в ночном туалете (таких пацанов мы называли „мышами“). Это по-черному бухающие офицеры на курсе молодого бойца под Ярославлем. Это сержанты, которые несколько раз за ночь поднимают „абитуру“ с кроватей, заставляя выгонять из класса призраков, которые там якобы включили свет и учатся. И хорошо бы, чтобы это было всего лишь злобной армейской забавой, этаким легким косплеем старых традиций дедовщины, а не следствием „белой горячки“ или наркотического прихода. Это, наконец, сопровождающий нас в полевой лагерь майор Захарченко, который, шатаясь, скажем так, „описывает“ дверь тамбура электрички, не стесняясь проходящих мимо пассажиров».

Все это, к слову, о чести офицера, о которой нам позже укоризненно вещали перед всем курсом в момент нашего «позорного» отчисления. Но все-таки офицерская честь, конечно, есть. И офицеры с честью тоже! Только в тыловом вузе такими, к сожалению, оказались не все. Но позитивных моментов в картине моего поступление в военный институт оказалось в итоге гораздо больше.

Долгий месяц «абитуры», этап новой, уже взрослой жизни. Когда ты впервые оторван от привычной домашней среды на такой продолжительный срок и помещен в абсолютно незнакомый мир как объект эксперимента под названием «естественный отбор».

Изнуряющая физподготовка, строевой шаг на раскаленном плацу, экзамены, небольшие конфликты с дагестанцами из-за маленького Дениса, охреневшие сержанты и железная дисциплина, дисциплина, дисциплина, которую вскоре так непреодолимо захотелось нарушать.

Уже на второй неделе я понял, что жизнь «под козырек» – это не совсем то, что я хотел от своей судьбы. Мне было смешно и стыдно наблюдать, как полковник в преклонных годах, увидев генерала, бежит к нему со всех ног, чтобы отчитаться, а скорее выказать почтение. Зачем бежать, если можно с уважением и достоинством подойти?! Это казалось мне унизительным… Да, существуют иерархия и порядок, но почему при этом нужно так лебезить перед старшим по званию, ущемляя свое мужское достоинство, безропотно выполнять даже самые глупые приказы? Когда я представил, что вот так всю жизнь придется пресмыкаться и мне, ходить по струнке, зависеть от самодурства старших чинов, я решил завалить экзамены в институт и вернуться домой. Но определяющую роль в этом решении сыграл еще один фактор, который я долгие годы скрывал и никому о нем не рассказывал. Вообще никому.

С детства, где-то с начальных классов, я страдал одним психологическим комплексом: не мог мочиться в присутствии кого-либо. Парурез. А в жизни парня это немалая проблема. Ведь часто пописать в одиночку бывает просто невозможно. Например, мужской туалет школы, где унитазы один к одному без ограждений и дверей. Подпирая стены, как дохлые атланты, стоят по периметру курящие старшеклассники. И я не мог заставить себя отлить, как бы ни был полон мой мочевой пузырь, как бы сильно мне не хотелось до этого. Я просто стоял и не мог выдавить из себя ни капли, а в голове зудела и пульсировала мысль, которая не давала расслабиться и все только усугубляла: «Ты не сможешь сделать это сейчас ни при каких условиях, даже если все они отвернутся». Я стеснялся отпрашиваться с уроков, поэтому упрямо терпел до конца дня, несмотря на распирающий и отдающий болью мочевой пузырь. Почему ни разу не возникло мысли сделать это на улице, где-то за сараями, ума не приложу.

Туалеты без дверей были и на всех дискотеках. А разве лучше для людей, страдающих парурезом, любой сегодняшний общественный сортир с неогражденными писсуарами? Или, когда ты, еще пацан, останавливаешься с друзьями, чтобы отлить за гаражами или у кустов, то все всегда стоят рядом. Вряд ли кто-то отделится и пойдет мочиться на десяток метров в сторону. Обязательно возникнут вопросы. Я не хотел раскрывать свой постыдный секрет даже лучшим друзьям, поэтому мне приходилось маскировать свой комплекс и выруливать из ситуаций по-своему. Хотя получалось далеко не всегда и чаще я тупо терпел.

И если в гражданской жизни гораздо больше возможностей найти способ уединения, то в условиях военного института, жизни в мужском коллективе, ты всегда находишься на виду, шансов побыть одному практически нет. Так моя маленькая проблема превратилась в мою большую беду. Яркий тому пример – команда «подъем», когда у нас есть лишь несколько минут, чтобы одеться, заправить койку и опорожнить мочевой пузырь. Пару сотен человек ломится в туалет, к трем унитазам стоят очереди. Каждый из абитуриентов должен быстро пописать, пока строй дышит ему в затылок. Понятно, что это не мой вариант. Дальше зарядка, затем кросс. С полной «мочевой выкладкой». Также на курсе молодого бойца практиковалось массовое орошение обрыва. Когда в момент пробежки сержант командует: «На месте стоять! На-ле-во! С горы – ссссать!» И сто писающих мальчиков с удовольствием заливают песчаный склон. Кроме одного меня и нескольких других стеснительных диссидентов.

Итак, первый экзамен при поступлении – английский язык. В школе по «инглишу» у меня всегда были пятерки. Поэтому я со знанием дела специально совершаю ошибки в 80 % ответов теста. Но вместо заветной «двойки» получаю «три». Fuck! Значит не так уж хорошо я знал английский!

Следующий экзамен по русскому языку я решил валить уже наверняка, без всякой процентной погрешности. Сочинение на свободную тему. Все заранее продумано: пишу текст в черновик, но в чистовик не переписываю, а по правилам экзаменационной комиссии это однозначный «неуд». Но черт меня дернул излить душу на этот черновой лист! Я размышлял над своими неудачами за последние три года, о своем настоящем положении и возможном будущем. Это была исповедь, в которой я разоткровенничался сам с собой. Написал о перепутье: одна дорога тернистая и упирается в солнечную поляну, но я не готов, разрывая плоть в клочья, идти так долго, чтобы когда-нибудь там через много лет получить вознаграждение. Другой путь с виду легок и интересен, но он ведет не туда, куда я хочу. Третье направление короткое – оно весело петляет, как серпантин, но неизвестно, что будет за следующем поворотом: подарок судьбы или ловушка. И все в таком духе… На форму сочинения немало повлияли философы Шопенгауэр, Сенека и Фейербах, которыми я в то время увлекался.

«Сдаем работы».

По команде преподавателя я запихнул черновик в папку, сверху поместил чистовик, на котором было аккуратно выведено лишь название «На перепутье», и преспокойно отдал бумаги экзаменатору. Вышел с чувством облегчения: скоро я отправлюсь домой. Но снова просчитался!

Вечером в самый разгар сампо (самоподготовки) меня снимают с турника и вызывают в штаб батальона. Я умылся в казарме, надел чистую футболку, черные брюки и темные, очень модные в Старой Руссе, остроносые туфли. Сержант Александр Гусев сопроводил меня до штаба, завел в кабинет с табличкой «Заместитель командира батальона полковник Щербина» и оставил наедине с замполитом. Щербина был внешне похож на актера Андрея Смолякова. Последовал диалог:

– Что с тобой происходит? Почему не дописал сочинение?

– Голова болела… – соврал я по-детски. – Да и не успел в общем-то…

– Давай сейчас отставим разговор про «болезнь головы» и будем говорить, как мужчина с мужчиной. Готов? – перешел в наступление проницательный полковник.

– Так точно… – ответил я, приняв открытый бой.

– Твое сочинение – одно из лучших за всю историю нашего института, – офицер сразу зашел с козырей, подыграв моему тщеславию. – Почему ты не стал переписывать его в чистовик?

– …я не хочу поступать, – произнес я с виноватой улыбкой.

– Почему? Должна же быть причина, – не унимался Щербина.

– Люблю свободу, а ее тут нет… – парировал я. – Не мое это.

– А что для тебя свобода? – уточнил собеседник.

– Ну, не знаю… – я искренне задумался. – Право выбирать, наверное. Ни от кого не зависеть. Делать то, что я считаю нужным.

– Хорошо. Если то, что ты имеешь в виду, это свобода, то с чего ты взял, что она есть на «гражданке»? – вопрошал офицер пограничной службы ФСБ.

– Там нет рамок, – посмотрел я на него смелее. – Здесь же постоянные лишения. И на долгие годы. А хочется пожить…

– А разве рамок и лишений нет в гражданской жизни? – и тут я не смог возразить. – Ты пишешь, что стоишь перед выбором. Так по какому пути ты хочешь пойти?

Замполит поднялся из кресла, сделал в раздумье несколько шагов и присел на краешек стола.

– По-простому и не туда? К чему ты хочешь прийти? Какова цель?

– Цель – быть свободным, – стоял я на своем. – А значит счастливым.

– Нет. Быть свободным – это не цель, а средство. И счастье… Именно в лишениях, в правильной честной жизни, в преодолении себя есть счастье. Ты упомянул в сочинении Артура Шопенгауэра. Разве не об этом его философия?

И тут Щербина был прав.

– Я вижу, что ты к стремишься к счастью. И самое великое счастье – служить своему Отечеству. В том, что ты станешь очень грамотным офицером ФСБ, я не сомневаюсь. Мыслишь правильно, не как большинство. – А потом офицер с улыбкой добавил: – И здесь, поверь, гораздо больше свободы, настоящей свободы, чем там, где ты ее хочешь найти.

– Возможно, – согласился я. – Знаю, что могу ошибаться… Но просто сейчас я считаю так, как думаю. Да и как узнать, где этот правильный выбор?

– Ты сам почувствуешь, – ответил полковник и снова сел за стол. Только в этот момент я разглядел, что перед ним лежал черновик моего сочинения. – Я даю тебе шанс. Сейчас мы оформляем твое сочинение как чистовик, и ты можешь дальше проходить все экзаменационные испытания. Но если завтра ты, все хорошенько обдумав, придешь ко мне и скажешь, что решил остановиться, я не буду тебя держать. Можешь сразу же отправляться домой.

Домой… Вроде бы к этому я и стремился. И теперь можно, не скрываясь, открыто и без вранья сделать выбор. Но этот превосходный психолог посеял во мне такое зерно сомнения, что я глубоко ушел в раздумья.

По пути к казармам сержант Гусев поинтересовался, зачем меня вызывали в штаб? Я вкратце передал ему содержание беседы, но неожиданно для себя признался ему и в другой, куда более насущной причине, о которой не сказал замполиту. И Александр Гусев тогда стал первым человеком, с которым я смог поделиться своей, как мне казалось, редкой психологической проблемой. И, о, чудо! Сержант оказался тем, кто и сам испытывал аналогичные трудности! Это было настолько неожиданно и здорово, что он мне тут же стал очень родным человеком. Оказывается, я не один такой на Земле!.. По словам сержанта, парурез был у него на гражданке. С ним он пришел служить в армию. Как и я, не мог помочиться в присутствии людей. Но, по словам Гусева, спустя несколько недель срочной службы многолетний психологический комплекс прошел сам собой. Как и не бывало.

– Если ты волнуешься только по этому поводу, то это фигня. – Саня Гусев по-отечески похлопал меня по плечу. – Этим страдает чуть ли не каждый десятый мужик на планете. Даже не парься. Поверь мне, это пройдет. И здесь очень быстро.

Именно его слова качнули маятник моих стремлений, качнули в обратную от дома сторону. Сомнения отпали, и я решил продолжить поступление. Вот так легко, в считаные минуты Саня Гусев подарил мне веру в себя.

Командирами наших абитуриентских взводов были сержанты, отслужившие срочную или службу по контракту. Был высокий с неизменной улыбочкой Диса-пэпэшник[10], мрачный и скалоподобный гэрэушник Андрей, Саня Морпех (он же боксер-легковес). Это была компания друзей, лидером которой и был наш взводный Александр Гусев. Он отслужил по контракту, имел за плечами опыт второй чеченской кампании. Симпатичный, уверенный в себе человек. И хоть с виду Гусев был не Геракл, его физическая сила была не в пример многим здоровякам.

Однажды прямо в коридоре Саня молниеносно завалил огромного кабана-сержанта. Поединок имел исключительно джентельменские мотивы: разрешить спор о том, чья борьба сильнее. Здоровенный сержант из соседнего взвода был борцом вольного стиля, а Гусев занимался джиу-джитсу (или, может, еще какими-то секретными армейскими техниками). Сержанты сцепились в коридоре. Не прошло и пяти секунд, как великан с грохотом рухнул на деревянный пол – Александр Гусев, явно уступающий оппоненту в комплекции, провел отличный бросок. Кабан, кряхтя и матерясь, с трудом встал, посмотрел на свои разбитые наручные часы, блякнул и под руки своих пристыженных подчиненных поковылял в казарму. А мы были безмерно горды своим сержантом. Мы победили!

Гусев заботился о нас. Первым из командиров достал во взвод футбольный мяч. Первым принес в казарму магнитофон. Он же организовывал для нашего подразделения внеочередную баню, ведь по распорядку банные процедуры полагались абитуриентам лишь раз в неделю, а ежедневно мы мылись в умывальниках. Живя на гражданке, я никогда бы не подумал, насколько эти мелочи могут делать жизнь счастливее. А еще Саня Гусев не терпел проявления «дедовщины» и общался с «зелеными» пацанами на равных. Рассказывал нам о семье, показывал фотографии жены и ребенка. И все это вкупе создавало в коллективе разных людей атмосферу взаимного доверия и братства.

В конце концов я и четыре моих земляка из Старой Руссы поступили. Но одно событие, которое случилось чуть раньше, перечеркнуло этот успех и направило мою жизнь по иному пути. Роковую роль в этом сыграл татарин Артур Гульманов (фамилия изменена).

Артур Гульманов, приехал в Москву из Казани и поступал вместе с нами. Веселый парень с хулиганским огоньком внутри. И наша старорусская компания быстро с ним сдружилась. В одну из рядовых пятниц долгой абитуриентской поры я с земляками решился на нарушение закона. Нам наскучило проводить уик-энды в полупустых казармах в то время, когда большинство ребят нашего и других взводов уходили в «увольнительные». То есть к ним приезжали родители, писали заявления командованию и под свою ответственность забирали отпрысков на выходные. У наших же мам средств на дорогу и проживание в столице не было. Поэтому и созрел хитроумный план: подделать родительские «заявы» и отправиться гулять по Москве.

Мы написали друг другу письма, якобы от родных, где просили отпустить нас на выходные по такому-то адресу (я предложил вписывать адреса с этикеток шоколадок и йогуртов, там всегда указаны данные офисов и производителей). Авантюра удалась.

Планировали погулять денек по столице, да и вернуться в расположение, как вдруг возникла идея пересечься с Артуром. К тому моменту он уже завалил экзамен по физкультуре и был отсеян. Но мы знали, что наш веселый приятель не уехал в Казань, а остался в Белокаменной, ведь его отец, то ли бизнесмен, то ли какой-то авторитет из казанских «братков», работал в Москве. Татарин с радостью согласился нас принять. И…

…И волна столичного блеска подхватила горстку провинциалов, чтобы увлечь в океан безумного кутежа. Нас возили по Москве на последней модели «Мерседеса» S-класса (за рулем сидел личный водитель Артура). Пили водку, объедались в ресторанах. Бильярд, потом сауна с дамами фривольного поведения. Бессонная ночь в люксе гостиницы отца татарина. Казанские пряники с пивом к рассвету. Завтрак, прогулка по району и бой бомжей за денежное вознаграждение от Гульманова. Вырваться из этого адского блуда нам удалось только днем воскресенья. И эта история, которая произошла будто бы не с нами, постепенно отдалялась, отходила на дальний план нашей памяти, как некий сон. В нашей жизни происходили куда более актуальные и важные события, мы не оглядывались назад и уже начали строить фундамент своего большого будущего.

После поступления прошло две недели. И вот мы уже в новенькой камуфляжной форме проходим «курс молодого бойца» в полевом учебном центре (ПУЦ) под Ярославлем. Днем жарища! Плавятся шоколадки, которые влюбленные пацаны шлют в конвертах с письмами курсанткам женского взвода. Ночью же в кранах уличных умывальников замерзает вода. Интенсивное обучение: тактика, теория, практика. А сержант Саня Морпех на утренних лекциях вдруг научился спать, как самурай. Т. к. весь командирский состав взводов сидел на первом ряду перед преподавателем, Морпех умудрялся засыпать, не закрывая глаз. «Так можно, – говорит. – Просто проваливаешься в какой-то туннель, а глаза открыты».

ПУЦ находился на месте бывшей военной части, там, где на холме высился крест. Ходила легенда, что это мемориал погибшей дочки комполка, которую в 90-х пьяные срочники зверски изнасиловали в лесу и убили. С тех пор по окрестностям лагеря и между казармами бродит призрак Белой Наташи. Рассказывали, как однажды из-за нее в ночном карауле сошел с ума солдат. Утром его нашли немого и полностью седого. Эти легенды вызывали улыбку, но только до той поры, пока я сам не убедился в присутствии чего-то потустороннего…

После отбоя я, все еще испытывая трудности паруреза, пошел в туалет, который располагался вдалеке от казарм, ближе к лесу. Закурил на ходу. Иду. Вдруг позади послышались приближающиеся шаги. Чуть повернув голову влево, боковым зрением различаю фигуру: мужскую, обнаженную по торсу. У меня не было сомнений, что это кто-то из наших офицеров, тоже пошел до сортира. И что за курение в неположенном месте мне влетит по первое число. Когда шаги и дыхание стали совсем близки, я развернулся на 180 градусов, чтобы начать извиняться… Но вокруг – ни души. Не знаю, что это было такое… Галлюцинации же просто так не случаются, да?.. Никакой тревоги в тот момент не испытывал, мыслей о Белой Наташе не допускал… Не настаиваю на том, что это был настоящий полтергейст, но объяснить себе ту ситуацию я до сих пор так и не смог.

Там же на КМБ я испытал настоящее счастье, когда на второй неделе понял, что мой психологический комплекс исчез. Я стоял и запросто мочился в огромном, как ангар, переполненном людьми курсантском туалете! Саня Гусев не обманул.

И вдруг меня срочно командируют обратно в Москву. Что произошло?! Почему меня одного? В дороге узнаю от сопровождающего, что причина кроется в моем письме старорусскому другу. В письме, в котором я в красках описал нюансы нашей счастливой службы во взводе Саши Гусева, а главное похвастался той московской самоволкой с татарином.

Начинаю вспоминать… То письмо я точно запечатал в конверт и попросил одного из знакомых абитуриентов отнести его в почтовый ящик. Тот отнес. Неужели перехватили, думал я? Вряд ли. Слишком грубо. Может, вскрыли уже перед отправкой? Отслеживали мои письма после того инцидента с сочинением? Это уже более вероятно. Был на контроле, потому и читали. Скорее всего. Но и я дурак! Надо было понимать, из какого учреждения и какие письма я пишу.

Перед допросом я выработал четкую легенду о нашем уикенде в столице. «Были с родителями, встречались с пацанами из своего взвода, гуляли по Белокаменной и культурно отдыхали перед очередной абитуриентской неделей. С Артуром встречались, но никаких „Мерседесов“ и пьянок не было. Сочинил, чтобы впечатлить друга». Версия с родителями, конечно, хромала. Проверить ее несложно. Но невинную самоволку, может, и простили бы на первый и последний раз, а вот такую адскую – уж точно нет.

Снова встреча с полковником Щербиной. Потом командиром курса полковником Кривко. Был еще усатый полковник Семенов. Но, к моему удивлению, допросы проходили вежливо. Никто не давил и не угрожал, просто приняли письменные объяснения, а Щербина еще и позволил мне выбрать из своей библиотеки книги по психологии, за которыми я и коротал время в пустых казармах. Через пару дней меня отправили обратно на ПУЦ.

Дальше на беседы вызывали уже всех моих друзей-земляков, которым я успел передать легенду нашей «увольнительной». Я не знаю точно, как разговаривали с ними, но по их поведению после возвращения у меня не было сомнений в том, что все прошло, как надо.

Ситуация вроде бы успокоилась, и наша старорусская компания снова в полном составе под Ярославлем. В один из дней я стою в дневном карауле, а весь полевой учебный центр стоит на ушах: идет подготовка к приезду «бати» – начальника института генерал-лейтенанта Симухина (за глаза прапорщика Симухина, по схожему расположению звезд на погонах). Меня эта суета не касается, стою себе спокойно на посту и встречу генерала с курсом пропускаю по уважительной причине. И вот час «икс». Ко мне подбегает будущий курсант Варламов, слегка бледный, и говорит, что на плац требуют абитуриента Зименкина.

– Я не могу, – отвечаю ему, – я же на посту!

– Иди, мне сказали тебя сменить, – упорствует Варламов. – Там построение.

Варлам заступает вместо меня, а я в беспокойстве бегу на плац. Там уже выстроились 400 человек, а перед этими рядами на всеобщем обозрении с поникшими головами стоят мои пацаны. Офицер приказывает мне пройти и встать к ним. Я присоединяюсь к землякам, и командир курса Кривко в присутствии генерала начинает обличительную речь про честь офицера, истинное предназначение военного и т. д. и т. п. Такая показательная порка: «Отчислить курсантов (таких-то) за нарушение дисциплины и всех моральных норм». Бла-бла-бла… Если бы мы жили в XIX веке, над нашими головами сломали бы шпаги!

Я ловлю взгляды однокурсников, стоящих напротив нас. Кто-то невербально выражает сочувствие, у кого-то в глазах тревога, кто-то с любопытством наблюдает за экзекуцией, но улыбаться не рискует. Взгляды девчонок из женского взвода полны недоумения: они не понимают, что же мы такого натворили, подробностей-то Кривко не озвучил. В воздухе висит тяжелая атмосфера, а мне весело на все это смотреть. Как никак, но минута славы!..

Но самым трудным испытанием для меня в тот день стала встреча с Саней Гусевым. Он подошел вечером, когда я все еще стоял в карауле, и сказал, что я поступил, как полный мудак, подставив многих людей. В том числе и его самого. И было неважно, что в письме я восхищался сержантом, но та драка в коридоре, внеочередная баня, магнитофон в казарме – все это не соответствовало уставной жизни института, все это была тайна нашего братства, которая не должна была выйти наружу.

Я попытался объясниться, но это не помогло. Гусев был прав, я подставил и его, и своих земляков. Пусть и по глупости, а не подлости. Но Саня Гусев повернулся спиной и зашагал прочь. Я стоял на посту и молча давился слезами.

И все-таки я был рад отчислению. Да, я поборол личную проблему, но искреннего желания стать военным у меня так и не появилось. Скорее, я отнесся к процессу поступления, как к интересному приключению. К счастью, не слишком огорчились и мои друзья. Все мы с радостью и шутками-прибаутками возвращались домой. И лишь один Макс попытался поступить в институт ФСБ на следующий год.

Какую бы мораль можно было извлечь из этой истории? Тяга к эпистолярному жанру спасла меня для журналистики? Ведь, не написав то злополучное письмо, я стал бы впоследствии офицером ФСБ. Или все-таки не стал бы по каким-то другим причинам… Ведь я пошел по пути, который сам не выбирал. Его определила за меня мама. И мое отчисление стало для нее позором. И то постыдное письмо другу, где я смаковал наш столичный блуд, зачитывали в кругу учителей моей школы, в педагогическом коллективе, в котором она работала. Потому пощечина от матери при встрече была полна горести, боли и досады. Но все же военная стезя – это был ее выбор, а не мой. Как и «художка» в старших классах, а за ней и неудачное поступление на факультет дизайна и архитектуры в Великом Новгороде. Я с детства любил рисовать, смотреть военные фильмы и играть в солдатиков. Но никогда не мечтал стать художником или офицером.

То же самое было со строительным факультетом НовГУ, на который я поступил после отчисления из военного института, но проучился всего полтора курса и бросил. Потому что гражданское строительство было также мне неинтересно. Мне вообще тогда было неинтересно учиться, и я не знал, кем хочу быть, не чувствовал себя своим на тех путях, по которым шел. А правильный вектор был обретен позже, когда никто меня к нему не подталкивал. Никто не давил. Просто однажды в жизни возникает такой момент, когда ты чувствуешь, что вот это мое, этим я и хочу по-настоящему заниматься. Не в мечтах когда-то, а здесь и сейчас. И в это мгновение важно не спасовать, а сделать выбор. И даже рискнуть. Возможно, многим. Но это будет твой выбор, ничей другой. И это будет действительно ТВОЯ судьба.