– Ты из «Ахмата», что ль? – спросил попутчик водителя, на голове которого красовалась бейсболка «ахматовского» спецназа. Двое парней, одетых по гражданке (один в розовую футболку, другой в голубую), только что тормознули «Ниву» на трассе между Кременной и Рубежным и попросили шофера добросить их до города.

– Та нееее, – протянул пассажир. – Так, на рынке купил. Какой из меня «Ахмат». Я водитель, начальника вожу.

Крепкий мужичок за рулем и впрямь не походил на бойца-кадыровца. Простой такой безбородый дядька, русые волосы на лоб свисают до бровей, жилетка поверх легкого камуфляжного костюма, который обычно надевают на летнюю рыбалку.

– Тебе не западло носить их символику, а? – усмехнулся «розовый» незнакомец. Пахнув перегаром и кривя уголком рта, он обернулся на заднее сиденье, где полулежал его друг глубоко похмельного вида. – Видал, а?

– Не знаю… – мужичок смущенно пожал плечами. – А почему западло-то?..

– Во деревня! – заржал пассажир и, картинно приспустив большие солнечные очки, в которых он был похож на стрекозу, прямо уставился на шофера: – Ты че, они ж не воюют. Они «тик-токеры» все! Снимают постановочные видео, пока там другие кровь в кременских лесах льют…

– А кто воюет? – посмел задать вопрос мужик.

– Да я воюю! – подавшись вперед, выпалил попутчик. – Уже который месяц в этом проклятом заповеднике, по пояс в дерьме и кишках… Тебе, братулец, лучше и не знать, крепче спать будешь. Ты в армии-то служил?

– Не, у меня давление, мне нельзя, – парировал водитель, взглянув на зеркало бокового вида, в котором погорелые сосны убегали прочь.

– Вот потому мы и не можем победить. Одни «тик-токи» снимают, у других давление, у третьего жопа болит! А нам погибать, – солдатик в розовой футболке смачно плюнул в сторону открытого окна, но потоком ветра слюну сдуло обратно в салон, куда-то в сторону «голубого» товарища.

– Да, еп вашу… – подал голос болезный.

– Сидиии! – солдат грубо оборвал взметнувшееся было возмущение похмельного сослуживца и снова перевел внимание на шофера. – А что ты так косишься? Да, выпили в увольнении, и что? Заслужили. Я уже третий танк за месяц уничтожил. Я позиции врага в Кременной штурмую, сегодня жив – завтра меня нету. Так что не надо так смотреть…

– Да я ничего… – скромно оправдался мужичок. – Ребята рассказывали, как там жестко в лесах-то, понимаю…

– Понимает он, – буркнул воин.

– А ты где там? За ЛЭП позиции, слева, справа? – спросил солдата рулевой «Нивы». – Или, я слышал, к болотам ближе есть?

Попутчик нахмурился и, подумав несколько секунд, ответил:

– Да, мы… вообще везде там, – замялся служивый. – И у «лапки» стоим, и на болотах периодически. Куда пошлют, там и воюю.

Водитель припарковал «Ниву» у рубежанского блокпоста:

– Приехали… – бросил пассажирам шофер и, выйдя из машины, открыл дверь попутчику. – Слушай, наверное, ты прав… Че я буду баранку крутить, пока другие кровь проливают! Может, я к вам в отряд добровольцем и запишусь, ты в каком воюешь?

– В третьем спецвзводе, полк охраны! – высокомерно заявил пассажир. – На кой ты нам нужен такой, хе-х! Иди, давление лечи, боец!

– А-а… по-о-о-нял, третий охранный, – снова пропел простоватый с виду мужичок. – Так это же ты в самом начале леса у первого куста стоишь? Шлагбаум мне открываешь, когда я с ребятами на ЛБС еду?

Брутальный воин вздрогнул, округлив глаза, что стало заметным даже под солнечными очками, и его голова резко дернулась вниз от звонкого подзатыльника. Затем водитель прочно, словно в тисках, зажал шею попутчика в своей ладони и ласково добавил:

– Никогда не считай себя выше других и не ври о своих боевых подвигах, если их нет в помине. Это можно легко выяснить. Как и то, что «Ахмат» воюет!.. Парни, проверьте, граждан, – обратился мужчина в бейсболке к бойцам военной полиции. – Пьяные военнослужащие, без документов, раскрывают данные о своем подразделении и позициях первому встречному.

– Да, Шрам, приветствую! Сейчас проверим их, – ответили бойцы блокпоста, направляясь в сторону опешивших пассажиров.

Мужик в бейсболке и жилетке сел в машину и устремился в город. Это был тот самый Шрам, разведчик с опытом штурмовика, не раз раненый, но выходивший живым даже из самых безнадежных ситуаций войны, а ныне командир батальона спецназа «Ахмат», который с добровольцами со всех просторов матушки-России вывел это боевое формирование на совершенно новый уровень.

История с так называемым «Тик-током» на войне стала притчей во языцех, особенно в первый год СВО. Тогда на зрителя в интернете выливались сотни роликов от бойцов различных подразделений с постановочными боями, обильной стрельбой куда-то вдаль из всех видов стрелкового оружия и фальшивыми, преждевременно объявленными освобождениями поселков и городов. Многим хотелось быть героями, но не каждому удавалось это в реальности. В большинстве случаев к «Тик-току» прибегали от безделья и отсутствия настоящей боевой работы. Плюс мужики – это нередко большие дети, которые и в детстве любили поиграть в войнушку, а тут-то настоящее оружие, подходящие условия и поди докажи, что бой на видео – это постановка. И некоторые солдаты действительно этим грешили. Нередко молва винила в этом и чеченских бойцов. Кого-то мифология и жажда славы поглощала с головой, но все же процент фейковых роликов в масштабах множества подразделений, добровольческих формирований и армий был мизерный. Войны и подвига хватало на всех желающих. Если, конечно, желанием было воевать, а не изображать.

Промышляли ли «Тик-током» ради эффектности своих репортажей военкоры? Люди везде люди, в каком бы статусе или сфере они не работали. Это был моральный выбор каждого. Кто-то заключал сделки с совестью, кто-то этого максимально сторонился. Туман войны, конечно, густой, но и он порой рассеивается и вскрывает чьи-то неприглядные тайны. Военная журналистика не может быть на 100 % объективной, если автор занимает определенную сторону в конфликте. Это естественно для репортеров воюющей Родины. А значит там есть и приукрашивание, и сглаживание шероховатостей, и определенная доля мифологии, не зря ведь фронту военному помогает фронт информационный. Бывает, что пушка в репортаже стреляет на полигоне. Условия работы бывают разные, и хитрости телевидения тоже. Но кто-то в репортаже заявит, что он находится на самой передовой, где-то под Покровском, а кто-то не станет сочинять сенсаций и просто расскажет о сложной работе артиллеристов, не изображая мнимой опасности момента. Так что, повторюсь, у всех есть право выбирать. По мне так явные постановочные военные репортажи – следствие отсутствия таланта или непомерных амбиций влюбленного в себя автора. На войне ведь и без «Тик-тока» столько всего интересного, настоящего и впечатляющего, что заниматься «цирком с конями», да простят меня артисты цирка, не имеет никакого смысла. Война – это «эльдорадо» для документалиста. Пусть и порядком опутанное запретными лентами цензуры Минобороны.

Поэтому, когда мне предложили поработать с подразделением «Ахмата», я согласился с принципиальным условием: показывать только реальную боевую работу. И, к счастью, не обманулся в своих ожиданиях.

Мы прибыли в тыловую «располагу» группы Шрама спецназа «Ахмат» до того, как там появился сам командир. Нас встретили четверо парней и невоспитанный молодой пес Мишка, который в неудержимом игровом азарте так затерроризировал оператора Кирилла Пикторинского, что порвал ему куртку. Псу показалось это забавным, и он повторял свой игровой номер каждый раз, когда мы приезжали к Шраму. Кириллу это, конечно, не пришлось по душе. Ну, кому понравится роль жертвы, как сейчас модно говорить, харасмента, абьюза и сталкинга одновременно? Поэтому оператор перед любой поездкой в «Ахмат» и встречей с озорным Мишкой выражал крайнюю эмоциональную озабоченность. То ли в шутку, то ли всерьез, но равнодушным эта ситуация его никак не оставляла.

– Вы уж извините, он еще мелкий, глупый, – попросил прощения за четвероногого друга боец с позывным Коми, потерявший руку на фронте. Он перешел из штурмового отряда в разведку СПН «Ахмат» вместе со Шрамом. – Мы его отдадим к кинологам на обучение, будет самый дисциплинированный и послушный. Не он первый такой…

Интернета в домике нет. Бойцы включили старый и давно вымерший, как вид, DVD-плеер, фоном запустив диск с таким же канувшим в лету скетч-сериалом «Наша Раша». Когда-то юмор Галустяна и Светлакова мне заходил, в силу возраста и культурного развития, наверное. А тут смотрю и понимаю, что 80 % шуток – тупые, пошлые и низкосортные. Я взял в руки оставленную кем-то книгу «Великая Отечественная война. Боевое прошлое Кременщины». О! Вот это дело! Символично, что бойцы читают эту книгу именно здесь, воюя под Кременной. Открываю случайную страницу. Там про то, что ровно 81 год назад солдаты партизанского отряда «Грозный» – хм, пусть не «Ахмат», но созвучное чеченской столице – проводили боевые действия в Кременских лесах. В 1942 году они оттуда вышли и позже встретились с партизанами уже в лесах валуйских, это Белгородская область.

Шрам приехал из леса очень поздно, чтобы уже очень рано снова туда вернуться, но уже захватив нас. Многие думают, что позывной комбата из-за лица со шрамом – последствий участия в штурме. На самом деле это его настоящая фамилия. Дмитрий Шрам, в прошлом успешный адвокат одной из российских столиц, человек особого склада ума, предприимчивости и мужества, что вкупе с его добровольческими и патриотическими мотивами в конечном итоге и привело его к должности командира. Это именно он впервые привел в СпН «Ахмат» артиллерию (пушки, минометы), развил сферу БПЛА и превратил свою группу в батальон, эффективное боевое подразделение, без которого решать задачи в кременских лесах стало трудно даже «союзным» соединениям министерства обороны.

Тьма кромешная, бездорожье жуткое. Мы едем со Шрамом по лесу с выключенными фарами, то и дело погружаясь в глубокие грязевые ямы или боком объезжая ухабы и вовсе бездонные.

– Не перевернемся так? – с беспокойством спрашиваю командира, который уверенно ведет уазик сквозь мрак и холод.

– Да ничего стра-а-ашного, – в привычной уже шутливой манере парирует Шрам. – Народу много – перевернем обратно.

А может, он и не шутит? Оператор включает режим инфракрасной съемки на камере, и я делюсь с будущими телезрителями своими переживаниями в тот момент:

– Легендарная машина УАЗ все-таки. Что «буханка», что «козлик», – повествую я, едва не ударяясь каской о крышу автомобиля. – Если бы не эта отечественная техника, мы бы по этой грязи добирались бы пешком часами.

– Это не уазик, это талантливый человек талантливый во всем, е-мое, – снова юморит Шрам и уже серьезнее добавляет: – В последнее время тут участились подрывы транспортных средств дронами-камикадзе. Сама «бетонка», дорога, просматривается их разведкой, противник работает в этом направлении.

Быстро прячем машину и спускаемся в первый блиндаж, прозванный «Берлогой». Здесь бы впору жить Мишке, псу то есть, но встретил нас заспанный котенок. Но ему можно спать и дальше, а вот все бойцы уже на ногах, разведка работает день и ночь. Снова на глаза попадается очередная книжка. На этот раз «Сын полка» Валентина Катаева.

Пушистого сына полка, которого мы разбудили, разведчики представили нам как Шахтера. Почему? Да потому что он вечно грязный. Вон, под лавкой у печки ползает, чумазый, как шахтер, вот и приклеилось прозвище. Чуть позже, попривыкнув к нам, ребята признались:

– Мы вас нечаянно обманули, но из вежливости. Не Шахтер он в общем-то… А зовем мы его… как бы цензурно выразиться… Во! Зашибись. Котенок Зашибись. Например, уходишь на задание, работаешь, потом возвращаешься назад и знаешь, что у тебя в блиндаже – Зашибись, мол, «все всегда хорошо». Ну, а так как кличка матерная, а вы спрашивали во время съемки на камеру, то мы немного сымпровизировали, придумав ему, как разведчику, красивую легенду.

В темноте под карканье воронья выдвинулись со Шрамом к минометчикам. Таким глубоким утром противник смотрит свои самые лучшие сновидения. Но так как их бессознательные грезы происходят не дома, а на нашей российской земле, то ребята из «Ахмата» считают за честь их сон потревожить.

Командир советует обходить лужи – в окрестностях часто работает вражеский дрон, минирующий территорию:

– «Баба-яга» летит по этой дороге на низкой высоте и не скидывает, а прям опускает в лужи самодельные снаряды. Иногда противотанковые «тээмки», иногда и «противопехотки». Аккуратнее, смотрите под ноги.

Бах. Яркое огненное пятно на мгновение осветило минометную позицию, и снаряд по точным координатам улетел получателям из ВСУ. Еще один залп, и быстро эвакуируемся, не дожидаясь ответки.

– Работаем часто, работаем очень быстро, – говорит минометчик с позывным Добрый, с которым я записываю интервью прямо на ходу. – Наводимся, поражаем живую цель и все, расходимся!

«Ахматовцы» показывают мне видеосъемку одной из разбитых артиллерией позиций. Истлевшие тела украинских солдат вперемешку с землей и деревьями. Наши аккуратно собирают останки и пакуют в черные пакеты – тела отвезут в морг к трупам трехсот других бойцов ВСУ и потом обменяют на наших погибших.

– А почему они сами их не забирают? – спрашиваю бойца с позывным Техник, он же Петрович. – Видно же, что до того, как наши пришли, тела там лежали долго, около недели, не меньше…

– Киевские власти не хотят платить компенсации семьям погибших, – отвечает Петрович, так похожий на актера Виктора Костецкого. – А так, нет тела, значит «без вести пропал», может, сбежал… За таких деньги не положены. Экономят. Да и официальные потери таким образом приуменьшают.

– Мы давали им и раньше шанс эвакуировать своих «двухсотых», – добавляет Шрам. – Даже объявили два дня джентльменского перемирия. Наблюдали за ними с «птицы»[9]. Так вот они пришли в точку, где лежали два погибших собрата и между ними бревно. Подошли, взяли бревно и ушли! И все эти два дня они потратили на укрепление позиции вместо того, чтобы вернуть тела товарищей семьям. Видимо, такой приказ.

При павших вэсэушниках нашли документы, записные книжки с составами подразделений, смартфоны с данными о расположении украинских позиций – все, что может пригодиться разведчикам группы Шрама.

На рассвете едем-трясемся на следующую задачу в «буханке», пережившей несколько атак дронов. Она, конечно, уцелела, но вся в дырках и пробоинах так, что свет лучиками пробивается внутрь салона. За рулем Петруха, он же Смаич, на плече шеврон с гербом СССР. Рассказывает, как дрон-камикадзе влетел прямо в лобовое стекло его боевой машины:

– Влетел, стекло потрескалось, а он не взорвался и отскочил. Повезло, что не сработал.

– А что ты в этот момент испытал? – задаю ему вопрос.

– Да, ничего в тот момент не осознаешь, – пожимает плечами Смаич. – Просто выполняешь задачу и все. Доехал, забрал раненого и отвез к медикам.

– Ну, а потом-то приходит осознание? – допытываюсь я. – Все-таки второй день рождения получается…

– Я второй год на войне, – смеется Петруха. – Тут этих «двух рождений» уже столько было!.. Вы только жене не говорите.

С нами в машине едет доброволец из Барнаула с позывным Малой. С виду совсем мальчишка, но, как оказалось, духа в нем столько, сколько не в каждом здоровяке найдется. В предыдущем отряде из чувства справедливости он не побоялся поставить на место огромного бородатого командира. Но об этом позже.

Малой – КМС по греко-римской борьбе в легком весе, сибиряк-работяга (с 16 лет зарабатывал на хлеб своим трудом, а в 20 уже владел маленьким автосервисом) всегда мечтал быть военным. Но из-за категории «В», ограниченной годности к службе, его не брали ни в армию, ни в абитуриенты Новосибирского военного института. И, когда началась специальная военная операция, он рвался на передовую с первых дней.

– Когда другие мобилизованные пацаны, а у меня среди них много друзей, сидят в сырых окопах, – объяснил мне свою мотивацию Малой. – Я же не могу в тепле сидеть, мороженое есть.

Но его по все той же причине не пустили и на фронт. Ведь по закону категория «В» имела право быть призванной лишь в случае военного времени, а СВО, как мы знаем, официально войной не считается. Впрочем, уже к концу 2022 года, когда стало понятно, что конфликт затянется, а личного состава для выполнения масштабных задач не хватает, добровольцам ограниченной категории дали послабления и разрешили-таки подписывать контракты. Паренек тут же уехал в Чечню, в Грозном заключил договор со спецназом «Ахмат» и через Гудермес уехал воевать в ЛНР. Но в первом же отряде у него случился конфликт с командиром.

Даже в семьях случаются ссоры и конфликты. Так и на войне, в большом мужском коллективе, который хоть и является боевым братством, но где долгое время люди находятся бок о бок друг с другом, еще и в не самых комфортных бытовых и психологических условиях, нет-нет, да и произойдет острая ситуация. Темпераменты-то разные. В том отряде, куда попал Малой, для воспитания ответственности брат за брата было заведено следующее правило: когда бойцу нездоровится, ему дают отлежаться пару-тройку дней. И если температура не зашкаливает и он в состоянии совершать какие-то действия, то освобожденный от боевой работы солдат должен поддерживать в блиндаже порядок. И всего-то. Помещение маленькое, убраться в нем не составляет никакого труда. И вот однажды боец с позывным Али, видимо, в честь великого боксера Кассиуса Клея, простудился и попросил у командира неофициальный больничный на несколько дней. Ему дали добро. Но прошли сутки, двое, трое, а возвращавшиеся с боевых задач обитатели блиндажа каждый раз обнаруживали свое расположение далеким от чистоты. Али считал ниже своего мужского достоинства брать на себя функции уборщика. Бойцы сделали ему внушение, объяснив, что на войне нет прислуги, а любая работа в сплоченном коллективе не считается постыдной. Без толку. Али доложил командиру о попытке навязать ему неуставные отношения, и тот, разъяренный, ворвался в блиндаж с криком:

– Кто здесь хочет моего брата нагнуть?

Командир был плечист, высок и бородат. И, конечно, производил угрожающее впечатление. Простые мужики оторопели, не решившись что-либо ответить.

– Ты, ты или ты?! – свирепый командир заглядывал в лицо каждому, а подчиненные молчали, потупив взор. – Кто?!.

– Ну, я, – раздался из-за спин бойцов чей-то голос, и перед командиром появился парнишка ростом, едва достающий ему до груди. – Я. И че?!

Теперь пришла очередь оторопеть уже бородатому здоровяку. Командир, взглянув на Малого сверху вниз и преодолев замешательство от неожиданной наглости этого с виду мальчишки, выпалил:

– Ты у меня теперь из нарядов не вылезешь! Будешь драить сортир каждый день, дерьмо убирать.

– Да легко! – не спасовал маленький сибиряк. – Мне за своими пацанами не западло прибраться будет. Не за вами же, пид*****.

На последних слогах грянул артиллерийский залп и скрыл от окружающих смысл финального слова, но командир услышал. Он вылупил глаза, со всей дури влупил кулаком в стену рядом с Малым, аж глина осыпалась, и выскочил из блиндажа. Все поняли, что бойцу теперь жизни не будет. Начало контракта, и такой неприятный старт! Но молва об этом парне разнеслась по разным отрядам, и Шрам, услышав эту историю, взял характерного бойца к себе в группу разведки, тем самым не дав конфликту развития. Все остались при своем.

– Твоя жена, наверное, за тобой, как за каменной стеной! – комплиментарно предположил я.

– Не, – парировал Малой смущенно. – Пока не встретил ту самую…

Ау, невесты! Где еще такого жениха сыщете?

– Так, парни, – переключил тему боец и начал нас инструктировать. – Сейчас главное – всегда слушать небо. Идете, прислушивайтесь. Мало ли, кто-то из нас не заметит приближение дрона… Хотя «камикадзе» и на земле теперь устраивают засады.

– Как это? – уточнил я, когда мы шли с ним по лесу.

– Ну, вот, он садится у дороги в траве, батарейку экономит и ждет. Бывали случаи, когда идешь, и он прям перед тобой в двух метрах взлетает.

В руках Малого подобие космического бластера. Это антидроновое ружье, и сейчас боец похож на охотника за привидениями из мультсериала моего детства. По задумке, эта пушка, если ее направить в сторону летящего вражеского беспилотника, должна блокировать связь оператора с дроном, глушить сигнал GPS и сажать потерявшуюся в пространстве «птицу» на землю.

Идем по лесу, и я силюсь детально разглядеть почву под моими ногами. Среди торфа, осыпавшейся хвои и веток могут быть опасные предметы. Самое страшное даже не минные поля, в которых разведка Шрама легко ориентируется, а вот эти снаряды-колокольчики, хаотично разбросанные по зоне боевых действий. Или вот, электронная головка от американской мины. Такие я набрал себе в коллекцию еще во время работы здесь с 374-м батальоном весной 2023 года.

– Это электронное устройство реагирует на проезжающий мимо транспорт, – рассказывает на камеру Техник. – И оно подключено к кумулятивному заряду. Когда большая металлическая штука, машина, допустим, подъезжает, боевая часть срабатывает.

Пять метров вправо – и новая находка. Кассетный снаряд, который должен был взорваться в воздухе, но не сработал, а разрушился уже при ударе о землю, обнажив свои внутренности: тысячи маленьких дротиков-иголочек, которые должны были осыпаться с неба дождем, покрыв значительную площадь. Коварная вещь, тут бойцу даже окоп не поможет.

Мы отлучаемся с оператором, чтобы снять изгиб полноводного Северского Донца. Этот берег под контролем российской армии. А за рекой – уже Белогоровка, в которой по-прежнему сидят ВСУ. В 2022 году мы проводили там журналистское расследование по поводу взорванной школы. Тела мирных людей до сих пор находятся под завалами, и разберут их только тогда, когда война уйдет с Донбасса.

Пока нас не было, дроноловы «Ахмата» добыли сразу два беспилотника.

– Две «птички», – показывает улов Петрович. – Тут, если походить по этой опушке, можно много найти. Какие-то сбиты, какие-то потеряли сигнал и упали в лес. Если не сработало взрывное устройство, нам повезло. Большинство БПЛА идут на запчасти, но некоторые находим или сажаем целенькими и, перепрошив, пускаем в работу. А там и дроны-камикадзе, и дорогущие «мавики» «интерпрайз» – «мерседесы» премиум-класса среди гражданских квадрокоптеров. Представьте только, КАКАЯ это экономия средств! Вон, смотри какой монстр!

«Техник», как иллюзионист из шляпы, извлекает из холщового рюкзака какое-то страшное нечто, похожее на огромного краба, только летающего, судя по винтам на его конечностях. Но тогда, скорее, уже похожего на птерозавра или диморфодона. Что-то среднее между этими разновидностями древней земной фауны.

– Это чудо, – восхищенно комментирует свою затрофеенную находку Петрович. – Орел какой-то! Еще и с «ночником». Это ж сколько денег?..

– Думаю, миллион семьсот, по последним ценам, – авторитетно оценивает Шрам, он фанатеет от этих боевых «птичек». Хотя недавно одна такая едва его не убила. Сбросом. Комбат обходил позиции, и его выследил разведчик ВСУ. Благодаря тому, что Дима в тот момент снимал на телефон побитый войной заповедник, я смог услышать, с каким звуком выпал с дрона боеприпас. Уу-уу-уу… Очень похожее на дрожащее звучание тарелки НЛО (нам ли, рен-тэвэшникам, не знать!). Во всяком случае так инопланетные корабли или оружие озвучивают в фильмах и играх. Упал под ноги, но не взорвался.

– Могли нанести поражение, командира выбить, – с ухмылкой вспоминает Шрам. – Но накольник неправильно был установлен и не сработал. Просто человеческий фактор.

– Это называется «счастливые случайности», хех! – добавил Техник.

Как много из таких случайностей складывается на войне. Иногда как представишь, сколько их было, так кругом голова идет. Столько раз тогда могло все оборваться, или в другой раз… Но тот счастливый случай, еще один, еще, почему-то дают тебе жить и дальше. Почему? Никто из бойцов не знает… А ведь бывает, что первый же штурм и сразу смерть.

– Дим, ты же штурмовиком был… – обращаюсь к Шраму. – Такая это специальность, конечно… мало живучая, что ли. Ну, то есть в основном долго-то бойцы в ней невредимыми не ходят. Самый высокий риск погибнуть. И вот каково с таким пониманием идти на штурм?

– Штурма… – обдумав вопрос, отвечает комбат. – Как их только теперь не называют: «в один конец», «мясные» штурмы, безвозвратные. Но, по большому счету, сколько раз я участвовал в штурмах, сколько раз я заводил людей, везде всегда одно и то же. Бойцы, которые со штурмовым опытом, которые до этого участвовали, половина из них, осознавая высочайший риск, стараются как бы соскочить. Нехотя, может быть, подсознательно, может, спланированно, но вновь прибывшим начинают навязывать идею, что «мы не вернемся», панику разводить. Иногда, когда командиром ставится задача, то здравомыслящему человеку, на первый взгляд, кажется, что она невыполнимая. Потому что потому. Много этих «потому что», идет поиск причин. У него сотня может быть отговорок. Он уже всем родным и близким рассказал, что его кидают на «мясной штурм». И самый главный момент во всем этом штурмовом мероприятии – это психологическая подготовка, то, как бойцы сами себя настраивают.

Запищал дрондетектор. Шрам взглянул на показатели – не критично, где-то что-то пролетает неподалеку, но не в нашем направлении – и продолжил:

– Я живу по такому принципу: если думаешь плохо, то оно и будет всегда плохо. Если живешь на позитиве, то, соответственно, и добрых людей будет встречаться гораздо больше по жизни. И добрых случаев случаться. И, грубо говоря, штурмовику ставят задачу: через 3–5 дней выдвинуться, вот точка и все, пошло-поехало. Там сотня человек сидит. Один жене позвонил, жена всю родню встревожила, друзей, там у них, соответственно, паника и сам боец уже пал духом. Еще только подготовка в самом начале, а у него уже панические настроения, которые передаются другим. Едва первого раненого увидел в бою, развернется и побежит, а значительная часть людей побежит за ним. В этом плане хорошо работа была организована у «вагнеров», назад там не бежали. Да, и в годы Великой Отечественной войны 227-й приказ Иосифа Виссарионовича тоже хорошо работал, как бы это прескверно не звучало. Но на самом деле паника – это самый большой враг.

В этот момент я вспомнил свою давнюю встречу с ветераном, с которой уж лет 15 как минуло. Это было в Великом Новгороде. Я записывал интервью известного на Новгородчине фронтовика и генерала Василия Филимоненко. После того как выключили камеру, тот достает из серванта фляжку с водкой и прикрывает плотнее дверь своей комнаты. Так, чтобы лишний раз внучку не волновать, которая за здоровье деда печется, возраст-то уже какой – 88 лет! Разливает по стопкам.

– Давайте, ребятки, за моих боевых товарищей… И тех, кто на войне был рядом, и тех, что на гражданке…

Мы пьем, не соприкасаясь стопками. Оператор Гриша Бойцов подмечает:

– Как «фронтовые» сто граммов… И из фляжки.

– Вообще в атаку всегда страшно было ходить, – Василий Александрович за кадром был куда откровеннее. – Примешь «стограмм» и идешь. А че делать… Не все со страхом своим справлялись. И водка тут не помогала. А страх на войне, тот, который разрушает бойца, – это опасная штука для всех остальных. Один побежит и за собой кого-то потянет. А гибнут в итоге те, кого дезертиры оставили на поле боя сражаться. Свои же товарищи гибнут. С этим тоже приходилось бороться.

Филимоненко делает паузу, как будто решаясь, говорить или нет. И продолжает рассказ:

– Однажды накануне утренней атаки в моем подразделении один человек завел нехороший разговор. О том, что силы противника превосходящие, нам он не по зубам, что идти в атаку бессмысленно и что все там и погибнем. И не успокаивался, несмотря на просьбы заткнуться. Бурчал себе вполголоса и подливал масла в огонь. А я смотрю, к нему уже несколько бойцов стали ближе, прислушиваются. Я подошёл к нему, крепко так саданул по роже, схватил за шиворот, да бросил на пол. Велел позвать «особиста». Был у нас там комиссар НКВД. Когда тот вошел, сказал ему, указав на труса: «Вот это предатель Родины! Забирайте его и поступайте с ним по всей строгости закона!» Сделал так, чтобы все мои бойцы, особенно те, кто прислушивался к смутьяну, видели это. А наутро мы пошли в атаку и задачу выполнили. И группа осталась цела… Я до сих пор не жалею, что так поступил. Было не просто принять такое решение. Но я командир, я должен был так сделать.

В нашем «либеральном» обществе периода постнулевых такое не принято было считать нормальным. В другой парадигме долго жили… Это как же, застрелить своего, даже если тот, как гнилостная бактерия, разлагает моральный дух бойцов перед ответственной и страшной атакой и, по сути, является угрозой для жизни всего подразделения?! А потому что поражение до боя – преступление. Во время боя – неминуемая смерть. Но умирать за Родину на войне нельзя. По философии генерала Панфилова, нужно делать так, чтобы умирал враг, а боец должен стоять не на смерть, а намертво. В этом есть разница. Уничтожить противника, чтобы живым вернуться к своим семьям.

Для кого-то эпизод той ночи с Филимоненко породит аналогию с деятельностью заградотрядов НКВД. «Либералы» фыркнут. Но читаем пункты параграфа № 4 «Инструкции для особых отделов НКВД Северо-Западного фронта по борьбе с дезертирами, трусами и паникерами»:

«Д) в особо исключительных случаях, когда обстановка требует принятия решительных мер для немедленного восстановления порядка на фронте, начальнику особого отдела представляется право расстрела дезертиров на месте. О каждом таком случае начальник особого отдела доносит в особый отдел армии и фронта;

Е) приводят в исполнение приговор военного трибунала на месте, а в необходимых случаях перед строем…»

Да, Василий Филимоненко не был «особистом». Он был командиром разведподразделения. А, значит, принять такое решение было не только тяжело морально, но и чревато серьезными последствиями – военным трибуналом и, возможно, расстрелом. Он знал, чем рисковал. Но вряд ли думал в тот момент о себе. И если рассуждать цинично, тот радикальный поступок имел куда больший эффект, чем если бы смутьяна просто арестовали и посадили под охрану до выяснения обстоятельств. Следствие же могло затянуться до полусуток, и сомнения бойцов, которые готовились к бою, могли бы только укорениться. Вряд ли у меня есть право, не имея за плечами боевого опыта, солдатского, командирского, рассуждать о правильности тех или иных поступков на фронте. Точно нет. Но знаю, что развитие ситуации, истории, судеб людей часто зависит от индивидуумов, нередко пассионариев и личной инициативы. Далеко не многие могут в критический момент взять на себя ответственность и поступить единственно верно. Принять тяжелое решение в одиночку – это, безусловно, достойно уважения. Это ведь в каком-то смысле тоже подвиг. Морального выбора.

Удивительные параллели судьбы: теперь я сам на войне, впереди идет командир Шрам, и он тоже, как Василий Филимоненко, возглавлял свою разведгруппу. И он тоже несет на себе огромное бремя ответственности. Это не офисным коллективом руководить. Тут ведь ошибки чаще непоправимые. Судьбами людей командиру приходится управлять.

– Я пришел на войну рядовым, без опыта, – делился со мной комбат спецназа «Ахмат». – Моя профессия совсем не коррелировала с военным делом. Да, стрелять я умел, но средне, на «троечку», скажем так. А из автомата вообще ни разу не стрелял. То есть я уже здесь учился разбирать, чистить, собирать. И у нас был старший офицер – командир разведки, «кадровик», который окончил высшее учебное заведение, служил в элитном подразделении, воевал в Сирии. Он на опыте был. При этом еще молодой пацан. Но разбирается в оружии, разбирается в броне, в тактике – во всем. Мы на него смотрели, как на Бога. Во всем нас учил. Но, как только мы попали в первую передрягу, все, человек просто растерялся. Я сейчас пуху не накидываю, но по факту говорю: в этой ситуации я взял командование на себя. Нужно было вывести группу, но не просто отступить, а вывести с боем. И мы отбились. Поубивали врага маленько, а группа вышла вся живая и здоровая, без «трехсотых». После чего в коллективе пошел раскол, и меня начали тянуть уже на старшину группы. А потом пошло-поехало.

По пути неожиданно натыкаемся на художественный объект. Четыре обгоревших и ржавых автомата Калашникова прибиты к дереву, да так, что образуют перекрестие. Словно перечеркивают сами себя. Такая фронтовая, но антивоенная инсталляция. Как говорили французы, «лядъе оз арм» – «прощай, оружие!». А, может, это просто интерпретация дорожного знака «остановка запрещена»? Но, как тут не остановиться журналисту, который и на войне предпочитает находить прекрасное. На всякий случай снимаю фото и видео как можно быстрее и отправляюсь вслед за Шрамом.

Но пока этого победного мая на горизонте не видно. Война затянулась, и такими темпами может продлиться долгие годы.

– Самый большой страх от самовнушения, что все будет очень плохо. Он происходит от сплетен, от этого прощания с родней, – продолжает развивать свою мысль комбат. – То есть подготовка себя к смерти. Поэтому я прекрасно разделяю ту идеологию советской армии июля 1942 года, когда паникеров расстреливали первыми. Потому что одна вшивая мразь заведется во взводе, в роте, в полку, батальоне, и этот стручок, он же, как назло, будет всегда жив, и он всегда будет разлагать дисциплину. А сколько из-за этой мрази поляжет людей! И никто ведь не подумает, что это из-за одного подлеца. Все будут ругать командование. А трус только подольет в эти горячие разговоры масла, мол, глупые командиры-мясники, а я герой. Так и продолжит разносить заразу, и ничего ты с этим не сделаешь.

Шрам на несколько секунд затих, но тишины в кременском лесу не бывает. Сплошные выходы-прилеты, так теперь звучит природный заповедник. После чего возобновил рассказ:

– И, как показала практика, успешны были те задачи, которые мы выполняли спонтанно. Когда на сбор было всего час-два, а возможности позвонить кому-то, отрефлексировать свое состояние не было. Многие скажут, что это неправильно и так нельзя, но я говорю, отталкиваясь лишь от своего опыта. У нас штурмы чаще проходили замечательно. Да, однажды у меня было тяжелое ранение. Я получил его, когда выполнял поставленную перед своей «пятеркой» задачу взятия опорного пункта. И выполнил ее. После чего ожидали дальнейших указаний о наших действиях. Но, к сожалению, у нашего тогдашнего комбрига были неверные разведданные. Мы довели до него реальную обстановку, она не благоволила успешному выполнению задачи. Но все равно получили приказ зайти дальше, посмотреть, еще раз разведать. Не очень умный приказ. И с тех самых пор я как командир сам боюсь отдать такой же. Потому что был в этой шкуре, выполнял эти приказы и не раз, и не два, и даже не десять. И вот тогда я получил ранение под Белогоровкой. Я прекрасно понимал, что расстояние до наших более пяти километров, и если меня потащат, а там у меловой горы местность открытая, то все станут для противника одной удобной целью. А я парень немаленький, тяжело было бы нести, и потребовалась бы человека четыре, то есть вся моя группа. Я прекрасно это осознавал и, уже будучи замкомандира штурмового отряда, расставил старших и стал эвакуироваться самостоятельно. Со мной на случай, если я потеряю сознание, выдвинулись два человека. Чтобы у противника не было шанса взять командира в плен. Но тащить я себя не дал, ребята шли с интервалом. Было очень тяжело двигаться, но люди, получившие ранения, не должны считать, что им обязаны, что за ними непременно придут и, рискуя собой, спасут. Они не понимают, что если «птичка» подранила одного, то она своего не упустит, она быстро вернется, чтобы убить тех, кто придет на помощь. Какая бы ни была хорошая группа, из-за одного раненого можно потерять всех. И, конечно, мы всегда вытаскиваем своих, всегда. Мы своих не бросаем. В этом приходится и мне иногда непосредственно участвовать. Вытаскиваем и днем, и ночью. Да, к сожалению, это приводит к ранениям еще нескольких бойцов. Но в тот момент, так как «трехсотым» был я сам, то принял такое решение: ползти, ковылять до позиций пять километров. И скажу, что человек, если он может двигаться, то чаще всего он дойдет. Ситуации, конечно, разные бывают. Безусловно, при очень тяжелых ранениях боец не может идти. Но он может ползти. В моей практике такие моменты были, что человек полз, полз 12 часов, потому что хотел жить. А если человек хочет жить, то он жить будет! Если не хочет, внушает себе страх, хоронит себя заранее, он не выживет. Там, где страх в душе, там нет разума. Страх должен быть в меру, тогда он подгоняет и направляет разум в нужном направлении.

Ты-дыщ-щ-щ-щ!.. В относительной безопасности неподалеку от нас с треском ложится мина, оглушая лес беспрерывным эхом. Шум тает постепенно и только через 15 секунд растворяется полностью. Слева от нас знаменитая кременская ЛЭП, вечная граница между двумя враждующими сторонами, за ней метров триста – и уже ВСУ. Мы шли по открытой дороге, между двумя полянами, а потому, ускорившись, сместились поскорее в чащу.

– В защиту командиров российской армии хочу сказать, – снова заговорил Шрам. – Они хорошо обучались, но война сейчас новая. Если так можно выразиться, молодежная. Прогрессивная. Знания должны быстро обновляться. Ну, вот как раньше учили: взяли высоту или опорник. Доложили сразу: все, мы забрали. Да как вы забрали! «Укропов» перебили только, а потом прилетели «эфпивишки», всех пацанов расх*рачили. Мышление уже давно должно быть другое. Необходим первоклассный РЭБ, и он должен работать. А люди должны откатываться после штурма высоты. Да, и не нужно туда заходить и всеми силами держать позицию, это неправильно. Потому что ты с автоматом против дронов. Хорошо днем, еще отбиться можно. Ну, а ночью «Баба-яга» прилетит, сбросит противотанковые мины и все, никого не осталось, конец. Война такая… Нужно в ведении боевых действий уметь быстро переобуваться. Все варианты БПЛА, самонаводящиеся ракеты – за этим реальное будущее и уже настоящее, это рычаг и ключ к победе. А главное – к сохранению личного состава. И все это нужно развивать.

Внезапно в рации Петровича послышались переговоры на незнакомом нам языке! Неужели на нашей волне пробилась речь иностранных наемников ВСУ? Прислушиваемся, в динамике шипит нечленораздельно:

– Абубарах… Ясэ… Ашсвысмасала. Таеввыст тевда…

И уже через двести метров сталкиваемся с незнакомцами лицом к лицу! Хотя их облик и скрыт под балаклавами.

– Джак шы ба, – говорят нам на камеру и далее что-то трудно запоминаемое. – Взявтыл азанызым. Схозныжым. Чагярдагаганызым.

– Это наши парни с Алтая, – уточняет с улыбкой Шрам, заметив наше замешательство.

– А что это значит на русском? – спрашиваю ребят.

– Я передал всем привет и сказал, что Победа будет за нами, – объяснил на ломаном русском языке алтайский доброволец спецназа «Ахмат».

Их языка нет в интернет-переводчиках, алтайскую речь невозможно расшифровать обывателю. Поэтому так они маскируют свои переговоры от врага. Оба – таежные охотники, теперь вот охотятся на дроны.

Все дальше отдаляемся от ЛБС, но, пройдя каких-то 300 метров в сторону своих позиций, слышим противное жужжание дрона. Мы попали в поле его зрения! Бежим со всех ног под защиту сосновых лап и молимся, чтобы беспилотник был без сброса. «Птица» висит над нами. Но не уходит и не атакует. Видимо, просто разведчик, но от этого спокойнее не становится. БПЛА передаст наши координаты артиллерии ВСУ, и эти съемки рискуют стать для нас последними. Если бы дрон не заметил нашу группу, то мы бы, укрывшись под этими укромными деревьями, не стали бы привлекать внимание врага, не пытались уничтожить беспилотник, просто подождали бы, пока он улетит. Но теперь выбора нет. Раздается стрельба из автоматов. Шрам вместе с подоспевшим невесть откуда бойцом с позывным Вагнер (он ветеран знаменитой частной военной компании) открыли огонь по цели. И через пару минут вражеский оператор беспилотника, не рискуя оборудованием, уводит дрон восвояси. А мы перемещаемся по известным только Шраму и его группе лесным тропам и заскакиваем в ближайший блиндаж, «блинчик» на солдатском сленге.

Внутренние стены убежища затянуты пленкой и увешаны колючими скелетами беспилотников-камикадзе. Идет спокойная работа наших дроноводов. Среди них высокий и очень молодой парень. Нам его представляют по позывному Питон. Интересуюсь у него как у представителя юного поколения: какое у молодежи сейчас отношение к СВО? С Питоном-то понятно, он здесь добровольно, а вот что думают его сверстники в своем большинстве? Молодость обычно не принимает войну взрослых и ее мотивов. Наверное, в этом возрасте это нормально и понятно. Так же понятно, как для зародившейся и растущей во всех направлениях жизни естественно отрицать смерть, по крайней мере, не думать о ней всерьез.

– Конечно, многие ровесники против, – отвечает Питон. – Никому не нравится война. Это, в первую очередь, очень неприятное место, здесь происходят плохие вещи для всех. Особенно это непривычно для тех, кто жил в хороших условиях, как я. У меня не было никаких проблем в жизни, я из благополучной и любящей семьи, все было прекрасно, как и у многих моих друзей. Да, некоторые очень негативно относятся к моему выбору пойти сюда. Но именно в моем окружении, как правило, понимают, зачем это все происходит. Идти не хотят, понятное дело, потому что ребята молодые. Ну, а есть те, кто идет целенаправленно, осознанно, и таких немало. И все-таки война на гражданке воспринимается совсем по-другому. Многие думают, что здесь просто какая-то мясорубка постоянно происходит. Но в первую очередь тут происходит жизнь. Совсем другая, но ЖИЗНЬ! Мы тут живем, у нас тут тоже есть какие-то свои приколы, свои фишки. Пока ты гражданский, война воспринимается на расстоянии как очень тяжелое испытание, такой сложный, опасный квест. Но лично я считаю, что если молодому человеку сюда и нужно приезжать, то необходимо понимать, зачем он едет и что здесь с ним может произойти все что угодно. Но, опять же, всегда надеяться на лучшее и знать, что ты делаешь великое дело, которое нужно не только тебе, но и твоим детям. Они ведь будут жить в этой стране после тебя.

Тут я вспоминаю, что в рюкзаке у оператора Кирилла есть детские письма от сочинских школьников! На днях нам передали их волонтеры: мол, будете на «передке», передайте бойцам. Хорошо, что я о них сейчас вспомнил! Раздаем конверты с листками, аккуратно выведенными на них строчками и рисунками. Не все в тылу понимают, НАСКОЛЬКО это важно для защитников Родины здесь. Мужики читают письма, и один из них, тот, что повзрослее всех, с позывным Рядовой не может сдержать чувств.

– «Спасибо вам за то, что сохраняете наш мир… – боец осекается, пытаясь овладеть дрожащим голосом, а в его глазах блестят слезы. – Пусть победа будет за вами… Спасибо…»

– Это всегда так трогательно звучит, – я сам чуть не прослезился, наблюдая эту картину в блиндаже.

– У меня у самого трое детей просто, – уточнил Рядовой. – Потому так реагирую…

Слезы бойца. От детского письма, написанного незнакомым ребенком. Нам сложно представить, что это может так тронуть брутального, повидавшего смерть и горе воина. Порой не гибель друзей даже, не собственное ранение или адское напряжение передовой, а именно простое письмо ребенка солдату возьмет, да и заставит плакать настоящего мужчину на войне.

Справа от Рядового сидит медик Дос, парень, который занимается благородным, но очень опасным делом эвакуации раненых с ЛБС. Не секрет, что на эвакогруппы вэсэушники охотятся с особым рвением. Боец достает из кармана картонную медаль, сделанную руками ребенка.

– Прислали с гуманитаркой, – с какой-то особой любовью смотрит на поделку Дос. – Вот видите, ношу с собой. Это самая дорогая для меня награда. Поедет со мной домой.

И мы тоже движемся в сторону дома. Ну, как дома, нашего второго дома, луганского. Последние годы мы живем в ЛНР чаще, чем в Москве. Проходим мимо обуглившихся стволов деревьев. Дима говорит, что враг уже не впервые пытается выжечь заповедник, бьет трассерами и устраивает пожар в той части, где закрепились наши войска. Прошлой ночью, например, огонь подошел к позициям союзников спецназа «Ахмат», и парням Шрама пришлось сбивать пламя с помощью подручных средств, окапывать территорию, делать заградительные полосы, чтобы огонь не пополз дальше.

Кременской заповедник называют проклятым. Из-за того, что там уже не первый год идет война. Из-за того, что он напичкан минами и неразорвавшимися снарядами, и потому, что там погибло и продолжает гибнуть большое количество людей с обеих сторон. А сам лес серьезно порублен осколками, местами напоминая безжизненную обескровленную долину с выжжеными стволами некогда пышных деревьев.

– Клочками сохранился, а ближе к переднему краю лес потерял свою красоту, – сокрушается Шрам, успевший полюбить этот лесной дом. – Но война закончится, и его восстановят. Будет радовать всех снова.

На самом деле Кременской лес – не злое место, а уникальное природное явление. ЛДНР, как известно, – это край степей, и этот редкий заповедник под Кременной – крупнейший природный лесной массив на всем Донбассе. Красивейший. Да, когда мы идем по нему, то всегда смотрим под ноги, чтобы не наступить на какую-нибудь опасную штуковину. Но стоит только оторвать взгляд от земли, оглядеться, как можно увидеть, как 250–300-летние дубы и разного возраста сосны соседствуют с березами, ольхой или ясенем. Тут полторы сотни видов реликтовых краснокнижных растений! Когда-то в лесу обитали 184 разновидности птиц и охраняемых законом млекопитающих. Серый журавль, орел-могильник, речная выдра и европейская норка. Бойцы говорят, что животных тут больше не встречают. А берега реки Северский Донец, где были построены базы отдыха, еще долго будут небезопасны из-за мин. Но ведь и после Великой Отечественной войны лес восстанавливали, и он снова оживал, а значит восстановят, оживят и в этот раз.

Знаете, почему мне нравится работать в этом лесу? Помимо хороших людей, которые нас здесь принимают… Из-за запаха. Сосновый аромат. Как на Новый год. Мы часто ставили дома именно пышную сосну, а не ель. Духа мандаринов только не хватает. Да, совсем здесь не праздничное настроение, конечно. Но Нового года хочется. Нового года без войны. Лучше года победного.