Так Джироламо Савонарола вступил в доминиканский орден. Скажем несколько слов об этой церковной организации. Орден был основан в начале XIII века для борьбы с еретиками испанским монахом-августинцем Домиником де Гусманом Гарсесом на общей волне недовольства финансово-земельной «сытостью» и ленивой духовной «теплохладностью» старых орденов и католической Церкви в целом. Этой же причиной было обусловлено появление францисканцев и многочисленных еретических объединений, официальными орденами не ставших (грань между папским признанием и отлучением была, на самом деле, весьма скользкой, так, нищенствующие францисканцы чуть было не были объявлены еретиками). Орден доминиканцев также был известен как орден братьев-проповедников, что довольно четко определяло одну из граней его деятельности, точнее даже – первоначальную. Как и францисканцы – их постоянные конкуренты, – последователи святого Доминика были нищенствующими, но при этом придавали огромную важность интеллекту и знанию (что и привлекло Савонаролу именно к ним) – при их помощи было можно и нужно бороться со лжеучениями. Неслучайно, что довольно быстро после основания своего ордена доминиканцы с папского соизволения фактически подчинили себе французские и итальянские университеты. Босоногие монахи бродили по Европе со связками книг, готовые вовлечь любых еретиков в богословский спор и посрамить их, и довольно скоро их деятельность вышла далеко за европейские пределы. Накануне монголо-татарского завоевания их можно было встретить на Руси (в 1237 году они основали свой монастырь под Киевом), в середине XIII века они проникли к татарам (1247), персам (1249), а позже – к китайцам и японцам (1279). К середине XIV века деятельность доминиканцев на Восток была несколько свернута (Магдебургский капитул ордена даже ликвидировал должность генерального викария на Востоке), поскольку доминиканские прелаты европейских провинций уже просто опасались массового оттока молодых монахов на Восток, где те активно занялись делами, проповеднической деятельности довольно чуждыми, а именно – торговлей и коммерцией. Потом «восточное направление» оживилось вновь, поскольку делом доминиканцев на Востоке (включая даже столь отдаленные китайские пределы) стал поиск союзников для отпора туркам – вспомним, какое это было время: в 1453 году пал Константинополь, в 1461-м – Трапезундская империя, султан захватил греческие острова, принадлежавшие венецианцам, и не скрывал своих аппетитов в отношении Италии, заявляя, что будет пасти своего коня в Ватикане. Европа весьма рассчитывала на монголо-татар, бывших тогда язычниками и громивших мусульман, а также на некое полумифическое восточное царство христианского пресвитера Иоанна. Белые рясы доминиканских проповедников видели уже и в Африке, а с открытием Колумбом Нового Света они массово ринулись и туда.

Впрочем, в Европе проповеднический дух у пригретых папским престолом доминиканцев улетучился довольно быстро, так же как и у францисканцев. Папа перепрофилировал босоногих интеллектуалов на борьбу с еретиками и инакомыслящими, передав в их ведение из рук не всегда лояльных понтифику епископов страшное дело инквизиции (1233). Доминиканцы были достаточно умны, чтобы согласиться, ведь в противном случае все эти тиски, щипцы и костры могли быть уготованы и им самим… Они тут же назвали себя «Псами Господними», рассекая надвое свое наименование – «Domini Canes». Их символом стала собака с факелом в пасти, чьей задачей было разыскать и истребить ересь. Отныне воздействие на ересь и еретиков предполагалось не только идейное, но и физическое. Святой Фома Аквинский четко писал: «Извращать религию, от которой зависит жизнь вечная, гораздо более тяжкое преступление, чем подделывать монету, которая служит для удовлетворения потребностей временной жизни. Следовательно, если фальшивых монетчиков, как и других злодеев, светские государи справедливо наказывают смертью, еще справедливее казнить еретиков, коль скоро они уличены в ереси».

Успех деятельности ордена заключался не только и не столько в папском покровительстве, но и в железной дисциплине пуще армейской, основанной на одном из трех древних монашеских обетов – послушании. Не то что процитировать – перечислить невозможно всех, восхвалявших эту добродетель (взять хоть византийских отцов, авву Дорофея, Феодора Студита… «Послушания наши не тяжелы, но чрез отречение от своей воли заслуживают венцы мученические… Воля наша есть медная стена между человеком и Богом… Исполняя послушания, должны мы так действовать, как бы прямо от Самого Бога получили на то повеление»). Два других обета – целомудрие и бедность. И если эти соблюдались постольку поскольку (алчный и похотливый монах – одна из центральных фигур устной и письменной литературы итальянского Средневековья[42]), послушание обычно было незыблемо, а для вкоренения смирения существовало множество способов морального и особенно физического воздействия. Позднее, 14 августа 1497 года, Савонарола так напишет о нем в послании конгрегации святого Марка: «Что же касается воли, вы знаете, насколько Богу угодно послушание, как неприятно непослушание, особенно в нашем случае, коль скоро мы дали обет послушания даже до смерти; никакой иной обет мы не в состоянии исполнить кроме как через послушание, и к послушанию мы возводим все вещи. И многие не получают утешения и мира от Святого Духа только потому, что они не готовы и не просты в послушании, и потому во всех отношениях, всегда и везде и при всех условиях не подчиняются так, как им должно. Ибо не хотят уподобляться ослу, который позволяет ездить на себе любому, получает пинки, терпит плохое отношение и битье без всякого ропота»[43].

Хорошо ли быть таким ослом? Важным аспектом являются личность и воля – нередко злая! – ословладельца. Нередки были случаи, когда почтенные отцы подавали властителям яд с причастием (итальянский доминиканец, например, так отравил врага отечества, императора Генриха VII в 1313 году)[44], а то и брались за ножи – и не только по пьяной ссоре, а и по высшему приказу: так, в 1589 году монах-доминиканец Жак Клеман заколол французского короля Генриха III, проявившего, с точки зрения ордена, недостаточно ретивости в деле истребления гугенотов. Так что послушание нижестоящих – великая и полезная вещь для высокопоставленных негодяев в рясах, выдающих свою злую волю за повеление, как было указано выше, и волю самого Бога. Ведь писал же Фома Аквинский: «Кажется, что насилие может быть применено к воле. Ведь нечто может быть принуждено чем-то более могущественным. Но существует нечто более могущественное, чем человеческая воля, то есть Бог. Следовательно, она может быть принуждена, по крайней мере, Им» («Сумма теологии», части 1–2, статья 4 – «Может ли насилие быть применено к воле?», 1)[45]. Но довольно об этом.

К этим обетам присоединялось безмолвие, для которого уделялось особое время. Савонарола писал братии конгрегации святого Марка 14 августа 1497 года: «И в особенности мне кажется, что пренебрегают правилом безмолвия, которое совершенно не извинительно нарушается всеми в любом месте и в любое время. Ибо действительно, когда дается сигнал к безмолвию, братья не прекращают свои бессодержательные разговоры, напротив, предпочитают продолжать говорить о делах маловажных, а то и просто о ерунде. Обязанностью же достойного монаха является строго памятовать о том, чтобы никогда не разговаривать в местах и во времена запрещенные, разве что кроме крайней необходимости или от великого сострадания. И случись такая необходимость, говорить ему следует со скорбным выражением и столь немногими словами, сколь возможно. Также начальствующие должны, хотя [поневоле] и встречаются частые нарушения режима тишины, откладывать их во время безмолвия или, если это невозможно, покончить с делами так быстро и оперативно, как возможно. Нижестоящие не должны в такое время и в таких местах обращаться к вышестоящим, разве что кроме случаев крайней необходимости и с наивозможнейшими краткостью и старанием. Безмолвие следует соблюдать по отношению к тому, с кем запрещено говорить; молодым непозволительно говорить в присутствии старших, пока их не пригласят [к разговору] или не позволят этого, но [следует лишь] стоять и слушать. И было бы гораздо лучше, если бы святые отцы повелели, чтобы не было [частных] разговоров меж двумя или тремя братьями, но лишь с должного позволения в присутствии всего братства или вышестоящих»[46]. Интересно, что изобретательные монахи прекрасно обходили этот запрет, тем более что при идеальном соблюдении безмолвия многое насущное переставало быть возможным, к примеру, приготовление пищи. Сохранился уникальный своего рода словарь, содержащий 118 жестов, которые следовало знать монахам, и их толкование. Вот фрагмент: «Чтобы обозначить блюдо из овощей, проведи одним пальцем над другим, как если кто режет овощи, которые собирается готовить. Чтобы обозначить кальмара, растопырь пальцы и затем соедини их, потому что кальмар состоит из многих частей. Чтобы обозначить иглу, ударь кулаком о кулак, ибо это знак металла, а после изобрази, что у тебя нитка в одной руке и игла в другой и что ты хочешь продеть нить в игольное ушко. Чтобы обозначить Пресвятую Богородицу, проведи пальцем по лбу от брови к брови, ибо это означает женщину. Чтобы обозначить нечто хорошее, все равно что, приложи большой палец к одной стороне челюсти, а прочие пальцы к другой, а затем мягко проведи ими вниз, к концу подбородка. Чтобы обозначить нечто дурное, приложи растопыренные пальцы к лицу, изображая, что это когти птицы, хватающие и дергающие что-то»[47]. Но мы отвлеклись.

Итак, наш герой в Болонье – городе таинственном и, благодаря студентам его старейшего в Европе университета, беспокойном и развеселом. И святым – в Средние века Болонья была одним из величайших святых мест Европы, поскольку местное аббатство святого Стефана являлось своеобразной копией Иерусалима с его святынями – храмом Гроба Господня в форме ротонды с кувуклией, двором и чашей Пилата, и т. п., и являлась европейским центром паломничества наряду с Римом и Сантьяго-де-Компостелла в Испании. Над городом доныне высятся два средневековых «небоскреба» – стоящие рядом башни Гаризенда и Азинелли, обе XII века, первая высотой 48 метров (она не сохранила первоначальную высоту), зато вторая – 97,2 метра. Трудно представить, что в Средние века, при Савонароле, таких башен в городе было порядка сотни (в каждой жила та или иная феодальная семья с челядью, порой находилось и какое-нибудь кустарное производство). С религиозной точки зрения в Болонье сходились интересы обоих главных нищенствующих орденов – город был тесно связан со святым Франциском Ассизским и его учениками (см., например, рассказы из знаменитых «Цветочков Франциска Ассизского»), а захоронение святого Доминика являлось мощнейшим духовным центром его последователей. Но, несмотря на это, не все было гладко с духовностью в развеселой университетской Болонье, полной разного рода эротических эксцессов. Созданный в 1261 году в Болонье орден «рыцарей Девы Марии», члены которого должны были примирять враждующих и помогать обездоленным, вместо чего настолько заботились о своих собственных удовольствиях, что стали известны как «веселящиеся братья» – «fraters gaudentes». Известен случай, когда три болонские монахини, повздорив на театрализованном религиозном представлении из-за ролей, передрались и использовали кинжалы из театрального реквизита. Прекрасно помнили в городе и папу начала XV века Иоанна XXIII – бывшего пирата и насильника Бальтазара Коссу, сначала как студента теологического факультета, штурмом взявшего местную тюрьму, чтобы вызволить любовницу, а уже потом как архидиакона и кардинала, которому, по свидетельству его секретаря и биографа Дитриха фон Нима, «удалось совратить более 200 женщин. Он поехал туда (в Болонью. – Е. С.) по поручению папы для разрешения различных вопросов, касающихся церкви и политики, но не забыл при этом и своих любовных дел. Любовницами его были замужние женщины, вдовы, девушки и монахини, жившие в монастырях. Некоторые из них любили его и добровольно становились его любовницами, но некоторые были грубо изнасилованы прямо в монастырях»[48]. В общем, веселый город, который не устрашит даже нарисованный почти во всю стену в базилике святого Петрония синий кудлатый сатана, поедающий грешников двумя ртами (второй располагается на месте гениталий), и терзающие грешников разнообразнейшие бесы кисти Джованни из Модены.

В болонском монастыре Савонарола пробыл семь лет. Это были годы серьезной учебы и подготовки к проповеднической деятельности, заповеданной еще святым апостолом Павлом: «Как веровать в того, о ком не слышали? Как слышать без проповедающего? И как проповедовать, если не будут посланы?» (Рим. 10:14–15). Одним из учителей Джироламо в то время был знаменитый Пьетро да Бергамо, создатель «Золотой скрижали» – энциклопедического исследования жизни и трудов святого Фомы Аквинского. Успехи Савонаролы в учении и монашестве были отмечены его повышением в духовной иерархии: в 1476 году его посвящают в младшие диаконы, годом позже – в диаконы, еще несколько позже – в пресвитеры (священники). При этом помимо обучения новициев ему разрешили проповедовать. Эти проповеди не сохранились, единственное, что мы имеем, это негативный отзыв болонского профессора Джованни Гарцони, что, мол, Савонарола нарушает правила риторики и очень уж увлекается Библией.

Зато до нас дошло стихотворение Савонаролы, посвященное феррарско-болонской святой Екатерине Вегри (Вигри, 1413–1463). Она была родом из Болоньи, в девять лет переехала с семьей в Феррару, и вся ее последующая жизнь проходит в этих двух городах попеременно. Приняв монашеский постриг, впоследствии она основала в этих городах монастыри и была известна разного рода божественными видениями и откровениями, что сближало ее с Джироламо, также впоследствии ссылавшимся на свои сверхъестественные откровения. Во время жизни Савонаролы она еще не была канонизирована, однако, как правило, почитание многих святых начинается задолго до официального признания. И вот Савонарола пишет:

Завершив свое богословское образование в 1479 году, Савонарола теоретически был готов к принятию ученой степени профессора, став начальником богословского курса. Для получения профессорского звания надо было получить степени бакалавра и доктора, и его с группой подведомственных ему студентов направили в родную Феррару. Однако выяснилось, что местная кафедра, на которой он трудился, ученых степеней не присуждает, – для этого надо было вернуться в Болонью. Не совсем понятно, для чего все это было сделано, впечатление такое, что кто-то «наверху» решил воспрепятствовать продвижению Джироламо, наверняка за его пламенные устремления, намерения, слова – кто знает (по крайней мере, попав вскорости во Флоренцию, он тут же представит настоятелю монастыря Сан-Марко план – перекроить устав в части владения имуществом). Преподавание и проповедничество в Ферраре длились порядка одного года или двух лет (консенсуса здесь нет, по Херманну – вообще выходит три года), на которые выпала агрессия папы Сикста против Феррары – мы уже упоминали о том, что он хотел захватить герцогство для своего племянника и потому активно побуждал соседнюю Венецию напасть на Феррару. Жители герцогства пребывали в тревоге, обуреваемые мрачными предчувствиями и готовясь к войне, в которую вскоре были вовлечены многие итальянские государства. Лена часто навещала своего сына, их свидания проходили в приемной местного доминиканского приората Санта-Мария-дельи-Анджели. Феррарские проповеди фра Джироламо этого периода не сохранились, но, исходя из позднейшего его провала во Флоренции, исследователи считают, что в родном городе он также пока не мог блеснуть этим искусством, ибо еще не овладел им, одного желания и знаний явно не хватало, нужны были мастерство и опыт, приходящие только с годами, да и то далеко не ко всем. Документальное свидетельство этого порой видят в письме Савонаролы своей матери из Павии 25 января 1491 года[50], где сказано: «Если бы я постоянно пребывал в Ферраре, будь уверена, что не смог бы сделать столь много доброго, сколько делаю, будучи вдали от нее, ибо никто из монахов, или же лишь весьма немногие, пожинают плод святой жизни в своей собственной стране, и святое Писание призывает нас покинуть наши дома; ибо никто не обретает столько доверия в своей собственной стране, как чужестранец, в проповедях или же в советах своих. Наш Спаситель сказал нам, что нет пророка в своем отечестве, и даже Его Самого не приняли в Его родной земле[51]»[52]. Остался в истории полуанекдотический случай: Джироламо плыл на лодке с восемнадцатью солдатами, предававшимися игре и сквернословию, не стесняясь монаха, и он, не выдержав, разразился проповедью с обличениями, итогом которой стало то, что соплаватели (то ли все, то ли одиннадцать из них) в слезах стали каяться в своих прегрешениях (впрочем, есть мнение, что этот случай имел место позже, во время следующего посещения Савонаролой родных мест).

Дела в Ферраре обстояли все хуже. Был закрыт университет, а студенты распущены. Вследствие предпринятых врагами мер начался голод. Савонарола покинул Феррару. Как и когда – есть две версии. Либо в 1481-м, либо в 1482 году. Либо по распоряжению генерала ордена большая часть монахов была просто выселена из города, чтобы сократить количество едоков на случай осады. Либо все решил орденский капитул, собранный в апреле 1482 года в Реджо-Эмилии, на который, уже как видный ученый, был приглашен и наш герой. Во время заседаний шли научные диспуты, Савонарола отличился в них, и настоятель флорентийского монастыря Сан-Марко Винченцо Банделли, любитель диспутов и впоследствии генерал ордена, что называется, положил на него глаз и взял с собой, исхлопотав соответствующее предписание. (П. Виллари, упоминая об этом капитуле, напротив, связывает с ним уже прибытие туда Савонаролы из Флоренции как депутата от Сан-Марко. Повторим: хронология этого периода жизни нашего героя совершенно не ясна, и принятие одной точки зрения неминуемо рушит все построения, основанные на другой. Как кажется, Виллари здесь не совсем прав. Дело в том, что на капитуле присутствовал знаменитый гуманист граф Пико делла Мирандола. Очарованный красноречием и эрудицией Джироламо, он настойчиво просит Лоренцо Медичи официально пригласить его во Флоренцию, что тот и делает. Спрашивается: нужно ли было это все, если Савонарола уже жил и отметился во Флоренции, как выходит по Виллари? Вряд ли). Так или иначе, Джироламо попадает во Флоренцию, будучи определен в упомянутый монастырь Сан-Марко на привычные ему должности обучения новициев (для которых он сочиняет наставления по логике, этике, философии и т. д.) и проповедника. Один из его тогдашних учеников, по свидетельству П. Чиноцци, вспоминал: «Согласно тому, что сообщил мне один из иноков, человек, разумеется, богобоязненный и его ученик, о. Иероним в силу своего учения и своего примера был всеми весьма почитаем, и он настойчиво призывал всех изучать Писание. Этот же инок сказал мне, что чаще всего, когда о. Иероним приходил читать лекцию, глаза его, как заметил этот инок, были орошены слезами, так как, надо думать, перед лекцией он скорее всего молился, а не затверживал лекционный материал. Однако, поскольку он превосходно владел им, лекции он читал наилучшим образом»[53].

Следует отметить, что в распоряжении Савонаролы была лучшая библиотека своего времени, она же – первая публичная. В свое время ее за 700 флоринов выкупил Козимо Старший Медичи как выморочное наследство известного библиофила Никколо Никколи и, отобрав для себя лучшие манускрипты и книги, передал все остальное опекаемому им монастырю. Монахи долго радели о подарке, незамедлительно восполняя копиями поврежденные безответственными читателями книги, чем занималась ежегодно собираемая особая комиссия (в этом отношении куда более благоразумно поступали в иных библиотеках, например Малатестиане в Чезене, приковывая книги цепями к столам).

Примерно в то же время Савонарола в записной книжке, обнаруженной лишь в 1970-х годах, так обрисовал задачи проповедника: «Проповедник должен быть наполнен Богом, то есть преисполнен Духа Святого, любви и Божественной Премудрости. Он должен поставить себя вне своего “я”, иными словами, он должен взять из себя все, что ему надлежит выразить, и целиком отстраниться от самого себя. Кроме того, он обязан пребывать вне своего “я”, чтобы не следовать в своих словах и в своем учении обыденному языку, то есть ему надлежит избегать приемов ораторского искусства и внешней философии, ибо изо всех сил он должен стремиться соответствовать образу Священного Писания. Всемогущий Боже, Ты знаешь, что надобно для труда моего, и ведомы Тебе все помыслы мои. Не прошу у Тебя власти и сокровищ, подобно жадному слепцу, не нужны мне города или замки. Одного прошу, милостивый Боже, пронзи сердце мое любовью Твоей[54]»[55].

Но если с преподаванием у Савонаролы все обстояло хорошо, то этого же нельзя было утверждать о его проповеднической деятельности. Флорентийцы были в этом отношении куда более крепким орешком, чем феррарские солдаты. Теперь нам, ввиду того что бόльшая часть последующей жизни и, главное, смерть Савонаролы связаны именно с Флоренцией, следует сделать отступление, чтобы познакомить читателя с этим городом и его обитателями.

Отсчитывая свое существование еще с древнеримских времен, к закату Средневековья Флоренция превратилась в город купцов и торгашей, где всюду царил золотой флорин, обслуживаемый деятелями искусства. Что можно сказать о психологии людей, заключавших контракты, начиная их фразой «Во имя Бога и прибыли»? Весьма красноречив в этом отношении сонет неизвестного автора XII века:

Обман был возведен чуть ли не в добродетель, по крайней мере, удачным жульничеством можно было и похвастать, коль скоро оно оказалось именно удачным. Так поступило, к примеру, семейство Бартолини-Салимбени. Накануне важных торгов по английской то ли шерсти, то ли сукну оно устроило знатный пир, пригласив всех конкурентов, накормило досыта и попотчевало вином, смешанным с маковым молочком. Разумеется, утром на торги никто не явился, и все скупили Бартолини-Салимбени по минимальной цене. Так вот, в знак этой победы уже намного позже, в XVI веке, строя свое палаццо, хитрое семейство украсило фриз над окнами узором из трех маковых коробочек. Но с годами всех превзошли, конечно, Медичи, занимавшиеся финансовыми аферами еще с XIV века. Их финансовая империя охватывала всю Европу, и уже после гибели Савонаролы две женщины из их рода станут королевами Франции! Явно Медичи были неофициальными правителями Флорентийской республики, но к ним мы вернемся позже, пока же продолжим изучать новую аудиторию Савонаролы.

Крепко ее припечатал папа Пий II: «Флоренция – город торгашей, да что я несу, город шлюх» – и был, несомненно, прав, судя по стихотворению гуманиста Антонио Беккаделли:

От последней строчки плавно переходим к тому, что было известно под названием «флорентийский грешок». Особо смаковать эту тему не будем, равно как и то, кто из Медичи и их окружения мог быть в нем повинен, просто есть такая неумолимая вещь, как статистика. Приведенная Жаком Россио, она свидетельствует: в период между 1478-м и 1502 годами, то есть почти как раз во времена Савонаролы, были опрошены 400 мальчиков, из которых 83 процента признались, что имели связь с мужчинами, общее число которых составило 2366 человек. Ну и как водится, везде и всюду, особенно в больших городах, полный набор преступлений и грехов: убийства, воровство, подлоги, зависть, гордыня, алчность, клевета… Что было отменно поставлено – разноуровневое образование, «поднявшееся» во Флоренции благодаря бежавшим из Византии интеллектуалам, причем в том числе еще до падения Константинополя. Чудным плодом этого византийского семени стала местная Платоновская Академия. Основание этому кружку интеллектуалов положил Козимо Медичи (с подачи великого византийского философа Георгия Гемиста Плифона, участвовавшего в знаменитом ферраро-флорентийском соборе), поручив талантливому сыну своего домашнего врача Марсилию Фичино перевести всего Платона. Открытый фактически заново, Платон очаровал флорентийскую мыслящую элиту, и так сложилась и окрепла Академия, о которой мечтал Козимо. Не в последнюю очередь это явилось осознанной оппозицией схоластико-церковному аристотелизму; теперь вместо Стагирита «отцом» и «князем» философов именовался его извечный оппонент. Низшие городские слои тоже вели довольно насыщенную интеллектуальную жизнь.

И хотя во времена Савонаролы знать и богачи заметно усилили свои позиции и влияние в городской жизни, флорентийцам, как богатым, так и бедным, было памятно восстание «чомпи» – чесальщиков шерсти в 1378 году, поэтому «жирные» – так именовали своих врагов «чомпи» – уделили народу некоторую кроху власти.

Небезынтересно, а для дальнейшего изложения, пожалуй, и важно, привести описание флорентийской государственной системы первой половины XV века, сделанное человеком, прекрасно знавшим ее, как говорится, изнутри, – Леонардо Бруни Аретино, который в 1427–1444 годах был бессменным канцлером Флорентийской республики:

«Так как ты[58] желаешь знать государственное устройство нашей республики, какое оно есть и каким образом организовано, то я попытаюсь описать его тебе как можно точнее.

Флорентийское государство не является до конца ни аристократическим, ни демократическим, но соединением того и другого. Это совершенно очевидно, поскольку, с одной стороны, некоторые знаменитые и могущественные семьи не имеют возможности ни силой, ни деньгами захватить власть в указанном городе, и это противостоит аристократическому правлению. С другой стороны, город не допускает к управлению государством ремесленников и выходцев из простого народа, и это, как мне представляется, находится в противоречии с демократическим устройством. Таким образом, город избегает крайностей и склоняется к средним слоям, но в большей степени к знатным и богатым, хотя и не чрезмерно могущественным.

Народное собрание в данном государстве собирается чрезвычайно редко, потому что все заранее определено и вожди и их совет обладают такими полномочиями, что, как правило, никогда не возникает необходимости собирать народное собрание, за исключением таких случаев, когда неожиданное большое событие потрясает всех в государстве. Только тогда собирается весь народ, и в этом случае высшая власть принадлежит этому собранию, однако, как уже было отмечено, происходит это крайне редко.

Верховная власть в государстве принадлежит девяти вождям, которые называются приорами. Только двое из них являются людьми простого звания, из ремесленников. Все же остальные происходят из знати и богачей. Среди них главенствует знаменосец справедливости (то есть гонфалоньер юстиции, глава правительства, переизбираемый каждые два месяца. – Е. С.)[59]. Указанную должность имеет право занимать исключительно человек, выделяющийся не только своими личными достоинствами, но и знатностью. Этим девяти при управлении помогают двадцать восемь советников, которые не обязаны находиться постоянно в здании Синьории. Их призывают туда каждый раз, когда происходит что-нибудь, имеющее отношение к государственным делам. Их называют коллегами, то есть именно советниками.

Эти девять вождей вместе со своими советниками могут решать многие вопросы, и главное заключается в том, что ни одно дело не может обсуждаться большими советами до тех пор, пока оно не будет рассмотрено девятью вождями и их советниками.

В нашем государстве также существуют два больших совета. Один из них состоит из трехсот человек из народа, во втором представлены двести выходцев из знати. Дела же, из-за которых заседает совет, первоначально досконально обсуждаются девятью вождями и советниками. Затем обсужденные ими дела выносятся на рассмотрение Совета народа, и если решение получает одобрение, то эти дела, в свою очередь, переносятся на обсуждение Совета из знати (Совет коммуны. – Прим. перев.). Если здесь решение указанных дел снова одобряется, то они решены окончательно, и мы считаем, что постановленное указанным образом обладает всей силой закона. Подобным образом решаются вопросы о войне, о заключении и расторжении союзов, о налогообложении свободных и направленности общественных работ, словом, о всех делах города.

Однако в том случае, если Совету народа обсужденное и постановленное девятью вождями и советниками не представляется правильным, то это постановление лишается силы и не может быть передано на рассмотрение другого совета.

В случае же, если оно кажется Совету народа правильным, но второй совет его не утверждает, то такое решение также оказывается недействительным. Таким образом, каждое дело должно решаться три раза: во-первых, девятью вождями и их советниками, во-вторых, Советом народа и, в-третьих, Советом коммуны.

Ты уже можешь разобраться, как я полагаю, каким образом организовано устройство этого государства: большие советы являются представителями народа, то есть народного собрания; девять вождей и двадцать восемь советников – как бы правительство, поэтому им предоставляется возможность объявлять в своих решениях: было постановлено Советом и флорентийским народом – и так мы обычно и поступаем. Вожди, стало быть, исполняют все установленным образом. Следовательно, нам остается выяснить, каким же образом и кем они избираются.

По истечении каждых пяти лет всегда происходят выборы должностных лиц. Девять вождей и их советники, а также некоторые другие лица, собирающиеся в здании управления, опрашивают пришедших граждан.

Решают относительно каждого в отдельности: тот, кто получил две трети голосов, избирается, но тем не менее он никогда не приступает к исполнению своих обязанностей до тех пор, пока не выясняется, что он достоин получить должность в случае, если ему выпал жребий. Если указанным способом проголосовали за всех, и все были признаны достойными, то их имена (каждого в отдельности) записываются и хранятся в специальных сумках по кварталам города. Поскольку сам город разделен на четыре части, которые мы называем кварталами, то столько же существует и сумок, в которых хранятся имена достойных избрания; и всякий раз, когда наступает время определять на государственные должности новых людей, имена вытягиваются из сумки по жребию, по два от каждого квартала города. Для имен знаменосцев (гонфалоньеров «компаний». – Е. С.) существует особая сумка в каждом квартале, поскольку эта должность выше, чем остальные, так как знаменосцы обладают высшей властью и на эту должность избирают всем городом.

Избрание советников происходит таким же образом, как и девяти вождей. Существует две разновидности этих советников. Одни советники стоят во главе компаний (fulai) и избираются в них. В городе имеется шестнадцать компаний, и каждая из них имеет своего предводителя. Остальные же советники – это двенадцать мужей, которые называются добрыми и избираются не по компаниям, а по районам города, а именно по три от каждого квартала.

Подобным образом избираются двадцать восемь советников, как и девять вождей. Уже было сказано, что в городе существует два больших совета: один – из народа, другой – из знати, и в эти советы избираются по жребию. Однако считается необходимым, чтобы каждый прежде был проверен и признан достойным. Их имена находятся в сумках по цехам, но выборы в эти советы происходят не один раз в пять лет, а так часто, как это нужно.

Коммуна полагает, что всех перечисленных должностных лиц следует избирать по жребию, если за них уже голосовали раньше и признали достойными. Однако недостаточно оказаться избранным по жребию в том случае, если возникают препятствия. Препятствий же существует много: 1) возраст; 2) родство; 3) срок; 4) освобождение от общественных повинностей. Возраст является препятствием для молодых людей, поскольку среди девяти вождей и советников не могут быть лица моложе тридцати лет; знаменосцем не может быть человек, который не достиг сорока пяти лет, а членом большого совета не может являться тот, кому еще не исполнилось двадцати пяти лет.

Родственные связи также оказываются часто препятствием для избрания на должность. Если брат, или отец, или родственник занимают должность, то я уже не имею возможности ее получить: двоим из одного рода закон запрещает находиться у власти одновременно. Правило о сроке препятствует избранию на должность тех граждан, которые уже избирались раньше: им не дозволяется снова занимать должность до истечения трех лет. А также и его родственник не может претендовать на должность до тех пор, пока не пройдут шесть месяцев. Следующее ограничение заключается в том, что человек не может занимать должность, если он не заплатил установленный налог или каким-то другим образом оказывается должником общества. Все государственные дела ведутся вождями и советниками, избранными вышеизложенным способом.

Для решения частных дел существуют суд и закон, и имеются судьи, которые, однако, являются не гражданами, но чужеземцами. Для этого выбираются знатные и знаменитые люди из некоторых городов, и они получают плату от коммуны за то, чтобы, приехав, вершили бы справедливость и творили правосудие в нашем государстве. Они судят и карают виновных и дурных людей по законам. Их всегда двое: один из этих судей занимается осуществлением правосудия в денежных, торговых и остальных делах, подобных этим. Второй же судья больше отвечает за наказания и карает за бесчинства. Время их пребывания у власти ограничено шестью месяцами. Когда же наступает конец этого срока, то прежде, чем они удалятся, судей опрашивают, и они дают отчет о том, что они сделали, находясь у власти. Чужеземцев же приглашают для того, чтобы предупредить возникновение в городе вражды между гражданами, так как осужденный, как правило, ненавидит судью и жалуется на него (вне зависимости от того, справедливо или несправедливо он был осужден). Кроме того, иноземец, пожалуй, правильнее определяет наказание для граждан и справедливее, чем согражданин. К тому же смерть и кровь осужденного как бы пятнают судью, и невыносимо, когда в свободном и равноправном государстве гражданин предает гражданина смерти. Далее, чужеземец больше опасается отчета, чем гражданин, в том случае, если действует против закона. В результате всех этих соображений и считается, что правосудие лучше осуществляется посторонними.

Теперь мне следует рассказать о законах этого государства, однако этот раздел требует большего внимания. В данных условиях я только отмечу, что государство использует законы римлян, колонией которых оно являлось. Эту колонию основал и учредил, а также заселил знатными римлянами диктатор Сулла, и поэтому в ней существовали те же законы, что и в метрополии; а если что-нибудь и изменялось в законах, то в результате того, что времена изменялись.

Так как устройство данного государства, как уже отмечалось выше, является смешанным, то совершенно обоснованно можно утверждать, что в управлении что-то имеет больше отношения к аристократии, а что-то – к демократии. Благу народа способствует то, что лица, находящиеся на государственных должностях, пребывают у власти короткое время.

Например, продолжительность нахождения у власти девяти приоров не превышает двух месяцев, а их советников – трех или четырех месяцев. Итак, то обстоятельство, что срок пребывания у власти устанавливается непродолжительным, является демократическим и обращает государство к равенству. Точно таким же образом является демократическим и то, что мы восхваляем свободу и охраняем словом и делом ее как главную цель бытия государства. Еще более демократично то, что вожди избираются по жребию, а не по какому бы то ни было имущественному цензу. Вместе с тем многие учреждения напоминают аристократическое управление: то, что обо всех вопросах предварительно рассуждают должностные лица и до сведения народа не доводится ничего, что не было бы ими обсуждено раньше; то обстоятельство, что народ не имеет права изменить что-нибудь в решении, но должен либо полностью принять его, либо категорически отвергнуть, также, как мне представляется, является аристократическим.

Мне кажется, что наше государство, как и остальные, претерпевало изменения в результате того, что оно склонялось в большей степени то к множеству народа, то к знати. В прежние времена, когда народ поднимался на борьбу, и сам вел войны, и покорял почти все соседние города, тогда сила государства заключалась главным образом во множестве народа. Вследствие этого народ возвысился до такой степени, что оказался в состоянии изгнать из государства почти всех представителей знати.

Однако по прошествии времени военные действия начали вести при помощи чужеземных наемников, и тогда стало казаться, что могущество государства зависит уже не от народа, но от знатных и богатых, поскольку они платили коммуне большие деньги и проявляли гораздо большую заинтересованность в том, чтобы участвовать в советах, нежели в битвах. Таким образом, постепенно в результате того, что народ начал слабеть, государство утвердилось в той именно форме, в какой оно существует в настоящее время»[60].

Но канцлер писал о том, что было уже в его время сугубо теоретическим явлением, а при Савонароле – тем более; он словно в упор не видел самодержавия Медичи… но, может быть, именно на такое осознанное «невидение» и был рассчитан их трюк с неприятием каких бы то ни было титулов – типа они такие же граждане-горожане, как и все, подзаконные… Скорее всего, хотя кого этим можно было обмануть?..

Когда наш герой прибыл во Флоренцию, ею правил, будем называть вещи своими именами, Лоренцо Медичи Великолепный. Несмотря на прозвище, тот ореол, что ему составляли окружающие его в разные годы деятели искусств (в первую очередь Леонардо да Винчи, Микеланджело и Боттичелли) и видимость праздного бесконечного благополучия, дела финансовой империи Медичи находились при нем в гораздо худшем состоянии, нежели при его великом деде Козимо (получив от отца 180 тысяч флоринов в 1429 году, Козимо к 1440 году обладал уже 235 тысячами, а к началу 1460-х имел уже 400 тысяч флоринов, что не мешало флорентийскому нобилитету отзываться о нем и его брате Лоренцо как о «рабской скотине, рожденной, выросшей, воспитанной в столь страшном мраке, что они вообще боятся всякого света»[61]). Мировой кризис, непотизм внутри семьи сродни папскому, когда обогащались отдельные Медичи, а не клан вместе с банком, присвоение денег, предназначенных для бедных девиц, что толкнуло многих из них на путь разврата, махинации с государственным долгом Флоренции… Все это приведет к тому, что после смерти Лоренцо благополучие Медичи рухнет словно карточный домик, так что изысканная лесть многоликого Фичино (вполне в эстетике Возрождения) стоила, на самом деле, немногого:

«Марсилио Фичино приветствует великодушного Лоренцо Медичи. Никто, обладая здравым рассудком, не усомнится в том, что существует три образа жизни – созерцательная, активная и заполненная наслаждениями. Поэтому люди для достижения счастья избирают три пути, т. е. мудрость, силу и наслаждение. Под именем мудрости мы разумеем изучение свободных искусств и проведение досуга в благочестивых размышлениях. Под названием силы, полагаем мы, понимается власть в гражданском и военном управлении, а также изобилие богатств, сияние славы и деятельная добродетель. И наконец, мы не сомневаемся, что в понятие «наслаждение» входят удовольствия пяти чувств, а также пренебрежение к трудам и заботам. Итак, первое поэты обозначали Минервой, второе – Юноной, третье – Венерой. Эти три богини оспаривали у Париса золотое яблоко, то есть пальму первенства. Парис же, обдумав про себя, какая из трех жизней вернее всего ведет к счастью, остановился, наконец, на наслаждении и презрел мудрость и силу. Неблагоразумно надеясь на счастье, он по заслугам попал в бедственное положение. Говорят, что две из них явились Гераклу – Венера и Юнона. Геракл же, презрев Венеру, последовал за мужественной добродетелью Юноны. Поэтому он не был счастлив среди смертных, будучи постоянно терзаем тяжелыми битвами. Но, наконец, за победы он был удостоен неба, и после того, как стал победителем на земле, ему были дарованы звезды. Равным образом и Фебу явились две из них – наслаждение и мудрость, которые друг у друга оспаривали победу. Известно, что он решил Венеру предпочесть Палладе. Сократ же, лучше обдумав это, отдал победу Минерве; однако отвергнувший Венеру и Юнону Сократ был осужден на основе ложных обвинений и погублен. А вот наш Лоренцо, наученный оракулом Аполлона, ни одну из этих трех богинь не отвергнул. Ведь он всем трем уделяет внимание и почитает по их достоинствам. По этой причине Паллада наделила его мудростью, Юнона – силой, Венера – привлекательностью, поэзией и музыкой. 15 февраля 1490 г.»[62].

Поговорим немного о городе как той сцене, на которой предстояло сыграть свой трагический спектакль жизни Савонароле. Как всякий уважающий себя средневековый итальянский город, Флоренция была переполнена великолепными храмами. Многие из них стоят до сих пор, хотя узнать их непросто: строили тогда неспешно, да и мода брала свое, бόльшая часть фасадов – гораздо более позднего происхождения. Однако и здесь прежде всего во главе угла стояла не истинная религиозность, а, говоря вульгарно, элементарное желание «выпендриться». У этой гильдии храм есть, а у этой – нет! Или он скромнее. Непорядок. В храмовой капелле, где погребаются члены такого-то рода, – фрески такого-то художника, а другой род приглашает еще более известного мастера. А уж если строить главный собор, Санта-Мария-дель-Фьоре – Святая Мария с цветком (лилии), или, проще, Дуомо, что и означает «собор», так такой громадный, что при тогдашних технологиях его нельзя было перекрыть никаким куполом, и несколько десятилетий огромное здание длиной почти в 150 метров оставалось посмешищем в глазах соседей-флорентийцев и немым укором им самим, пока наконец гений Брунеллески не решил эту задачу, увенчав долгострой огромным куполом, возвышающимся над Флоренцией и доныне. Собор станет основным местом проповедей Савонаролы во время его второго пришествия во Флоренцию, благо мог вместить 30 тысяч человек. Кстати, именно в нем во время заговора Пацци был ранен Лоренцо Великолепный и убит его брат Джулиано, и это лишний раз доказывает, что у многих флорентийцев не было ничего святого. И в этом мы уверимся еще больше, когда узнаем, что организовал заговор папа римский Сикст, воплощали его на месте кардинал Рафаэль Риарио делла Ровере (внучатый племянник Сикста) и архиепископ Пизы Франческо Сальвиати, сигналом к нападению стало вознесение на литургии священником святых даров, а напали на Великолепного два священника – Стефано да Баньоне и апостолический секретарь Антонио Меффей да Вольтерра. Такие вот пресвятые отцы…

Второй по рангу являлась трехнефная романская базилика Святого Лаврентия – Сан-Лоренцо, расположенная неподалеку от Дуомо. Тогда при ней еще не было знаменитой библиотеки Лауренцианы и Новой ризницы, всемирно известной надгробиями Медичи работы Микеланджело с аллегорическими скульптурами Дня, Ночи, Утра и Вечера.

Были еще трехнефная базилика Святой Мины; церковь Святого Креста у реки Арно, которая была знаменита проводившимися на ее площади матчами по флорентийскому футболу, больше напоминавшему современное регби; храм Санта-Мария-Новелла, фасад которого отделали незадолго до прибытия Савонаролы (спустя полтора столетия после его смерти на площади перед этим храмом будут проходить состязания колесниц). Странная цеховая церковь Орнамикеле (недалеко от знаковых гражданских построек – Старой Синьории (грубо говоря, горсовета) и Барджелло – резиденции Народного капитана, нередко служившей тюрьмой) была перестроена из бывшего хлебного амбара. В Заречье стояли храмы Санта-Мария-дель-Кармине, Святого Фредиано и Санто-Спирито, то есть Святого Духа. Есть и храм Санта-Тринита – Святой Троицы. Из монастырей кроме Сан-Марко (недалеко от него – храм Сантиссима Аннунциата) можно отметить бенедиктинское аббатство Бадия (именно его монах примет последнюю исповедь Савонаролы). Гражданскую архитектуру в первую очередь представляют дворцы знатных родов – Медичи, Пацци, Строцци, Даванцати, Ручеллаи, Корсини. Ну и как можно представить себе город без стен, башен и укрепленных ворот (вся эта крепостная красота утрачена за единичными исключениями)… А вот знаменитый Понте-Веккьо, Старый мост, уцелел, хотя и сильно видоизменился со времен Савонаролы, и доныне перекрывает реку Арно, 23 мая 1498 года принявшую в свои воды останки трех монахов…

Итак, опыт проповедничества во Флоренции закончился для нашего героя эмоциональным крахом, о чем остались прямые свидетельства. В частности, П. Чиноцци вспоминает о его второй сессии великопостных проповедей в церкви Сан-Лоренцо 1484 года (первая была годом ранее в церкви деле-Мурате): «Ввиду Великого поста он был избран проповедовать в Сан-Лоренцо. Однако, не порадовав почти никого ни внешним видом своим, ни ораторскими приемами (помнится, к концу Великого поста в церкви оставалось менее 25 прихожан, если, конечно, считать вместе мужчин, женщин и детей), он, видя это, принял решение навсегда оставить проповедническую деятельность и вместо этого сосредоточиться на преподавании. После чего он отправился в Ломбардию»[63]. Вот еще оценка современника: «В первые свои годы не обладал ни голосом, ни жестом, ни приемами проповедника»[64].

Впрочем, есть мнение, что церковники ценили тогдашние проповеди Савонаролы за ученость и эрудицию. Если это так, становится понятна главная ошибка молодого проповедника – он не знал своей аудитории. Среднему флорентийцу, «жирному» купчику или псевдоэстету, тонкости экзегетики (толкования) были ни к чему. Стиль проповедей Джироламо казался прихожанам неэлегантным, феррарский диалект звучал варварски, вместо цитат из Библии им нужны были перлы античных классиков… В общем, перед Савонаролой встала большая проблема: чтобы быть понятым, нужно приспособиться под ожидания флорентийцев. Но не означает ли это выхолостить саму суть своих проповедей, опуститься до пустословного уровня «модного» проповедника, не брезгующего и пошутить фривольно (как лелеемый Медичи и превозносимый народом августинец Мариано да Дженнаццано из Санто-Спирито, а также иные «Златоусты местного разлива», как Роберто да Лечче и другие…[65])? Зачем тогда все это? Нужно было искать выход, работать над собой, тренироваться – так, чтобы и быть понятым, и суть донести. Добавила Савонароле переживаний и смерть папы. Правда, она положила конец войне, и наш герой мог быть спокоен за родной город и семью, но Церковь, судя по всему, заботила его куда больше. Он писал в стихах по поводу смерти Сикста: «Посмотри с жалостью, в каком тяжелом положении обретается твоя невеста, и сколько – о ужас! – ожидается еще крови меж нас, если твой благой промысл, услаждающийся дарованием прощения, не возвратит ей того мира, в каком она была во время своей бедности!»[66] Предчувствия его не обманули, новый папа, Иннокентий VIII, заставил пожалеть о Сиксте, после смерти которого народ исписал весь Рим лозунгами типа «Радуйся, Нерон, даже тебя в порочности превзошел Сикст»; «Смерть! Как признателен тебе Рим, хотя ты слишком поздно пришла!». Новый понтифик любил вино и женщин, продолжил политику непотизма и, будучи развратен, заслужил у итальянцев прозвище «истинного папы Рима», так как усердно заселял его своими отпрысками (гуманист Марулло в своей эпиграмме приписал ему 16 отпрысков). Доктор Шафф метко заметил, что папы Ренессанса были больше наследниками Микен, нежели святого Петра, а один из современников из Сиены едко заметил: «Мой бог, если бы все дети, рожденные за год, вступали в мир в отцовской одежде, они все бы оказались священниками и кардиналами».

Очевиднейшим образом, опасаясь очередного провала, следующие два великопостных сезона, 1485 и 1486 годов, Савонарола проводит в городке Сан-Джиминьяно близ Сиены (это недалеко от Флоренции), пребывая в монастыре Святого Георгия (Сан-Джорджо). Совершенствуя там мастерство, он вместе с тем размышляет о судьбе Церкви, итогом чего стало его соображение (если угодно – откровение), что по семи причинам Церковь ждет скорая кара. Вполне можно предположить определенное психическое расстройство – именно в пост 1485 года Савонарола получает известие о смерти отца[67]. Как правило, когда горе постигает интеллектуала, он с головой уходит в умственный труд, следствием чего бывают не только плоды его размышлений, но и расстроенная психика. Впрочем, это только наше предположение, но в разного рода божественные откровения мы не верим, ибо за 47 лет жизни таковых еще ни разу не сподобились.

Мысли Савонаролы отлились в лапидарную форму: Церковь будет наказана, этим обновлена, и случится это скоро. Именно эта формула задала тон его дальнейшим проповедям – апокалиптике. Позднее он так и сформулирует: «Я приступил к изложению Апокалипсиса для народа в нашем монастыре св. Марка 1 августа, в воскресный день. Проповедуя в течение всего года во Флоренции, я неизменно предлагал своим слушателям три темы: во-первых, в нынешние времена Церковь должна обновиться; во-вторых, прежде чем произойдет это обновление, бич Божий покарает всю Италию; в-третьих, вышесказанное произойдет в скором времени. Эти три вывода я всегда старался доказывать обоснованными доводами и образами из Священного Писания, а также другими подобиями, иначе говоря, притчами, подкрепленными примерами сегодняшней жизни Церкви»[68].

Но это – позже, а пока судьба предоставила ему еще шанс отточить свое мастерство. Около 1487 года конгрегация ордена, заседавшая в Болонье, постановила назначить Савонаролу преподавателем богословского факультета. Большая честь и ответственность, однако не эта стезя манила Джироламо. Год спустя он перебирается в феррарский монастырь, откуда совершает свои миссионерские путешествия. Мы застаем его в Мантуе, Брешии, Модене, Пьяченце, Генуе, Павии… Именно из последней он пишет матери обстоятельное письмо, содержащее много интересной информации и проясняющее некоторые моменты, в частности почему он покинул родной город:

«Иисус Мария.

Достопочтенная мать, мир Христов да пребудет с тобой. Знаю, что ты, должно быть, в удивлении, что я столь много дней не писал тебе; но это не от того, что я не думал о тебе, но по причине нужды в посланнике, ибо я не смог никого встретить, кто в это время отправился бы из Брешии в Феррару, за исключением одного из наших людей, прибывших сюда после Рождества, однако я был настолько занят им (церковным праздником. – Е. С.), что совершенно позабыл написать, о чем весьма сожалел. С того времени фра Джакомо из Падуи – тот, который был приором [доминиканского] монастыря Ангелов (в Ферраре, ныне не существует. – Е. С.), до того как получил подобную должность [здесь], посетил меня и сказал, насколько ты расстроена насчет того, что я не пишу; я сказал ему, что не мог найти посланника, поскольку это место в стороне от прямой дороги между Брешией и Феррарой, и я не мог найти того, кому мог бы довериться. Он сказал мне, что когда я попаду в Павию по пути в Геную, то смогу найти посланника в любой день, посему я и должен написать. Получив распоряжение отправиться в Геную, чтобы проповедовать там на протяжении Великого поста, и прибыв в Павию, я теперь пишу, как и намеревался, чтобы уверить тебя, что я в добром здравии, собран умом и крепок телом, хотя и утомлен путешествием; но мне предстоит еще долгий путь до Генуи. Не знаю, что поведать тебе, кроме того, разве, что, насколько могу припомнить, я не получал от тебя писем с того времени, как в последний раз видел тебя, и не слышал ничего о том, что с тобой происходит, пока мне этого не поведал вышеупомянутый фра Джакомо.

Я живо могу себе представить то огромное горе, в котором ты пребываешь, и, насколько мне позволяет моя хрупкая воля, постоянно молю за тебя Бога. Не знаю, что еще могу сделать; если бы каким еще путем мог бы помочь тебе, то сделал бы это; но я добровольно сделал себя рабом ради любви Иисуса, Который из любви ко мне Сам стал человеком и избрал участь раба, чтобы освободить меня. Так что я везде и повсюду ищу славу свободы сынов Божиих, и делаю все от меня зависящее, чтобы служить Ему, и не избегаю никакой работы – не ради каких-либо земных или плотских выгод, но из любви к Нему тружусь я в винограднике Его в различных городах, и не ради спасения моей души, но для [спасения] душ других [людей]. Если буду вести себя иначе – трепещу Его осуждения; Он вручил мне талант, и я обязан использовать его так, чтобы в высшей степени угодить Ему. Поэтому оставь недовольство, дражайшая мать моя, если я ухожу далеко от тебя, если странствую, проповедуя, по разным городам, ибо делаю это для спасения многих душ, проповедуя, ободряя, исповедуя, читая и советуя. Не ради чего иного я хожу от места к месту, ибо послан начальствующими моими выполнять эту работу. Тебе, таким образом, следует утешиться, что Бог удостоил избрать одного из твоих отпрысков для столь возвышенного дела.

Если бы я постоянно пребывал в Ферраре, будь уверена, что не смог бы сделать столь много доброго, сколько делаю, будучи вдали от нее, ибо никто из монахов, или же лишь весьма немногие, пожинают плод святой жизни в своей собственной стране[69], и святое Писание призывает нас покинуть наши дома; ибо никто не обретает столько доверия в своей собственной стране, как чужестранец, в проповедях или же в советах своих. Наш Спаситель сказал нам, что нет пророка в своем отечестве, и даже Его Самого не приняли в Его родной земле[70]. И если угодно было Богу, невзирая на мои грехи, избрать меня к столь высокому делу, я не могу достичь меры своей благодарности; будь же довольна, что я тружусь в винограднике Христовом, вдали от моей страны, где я на обильном опыте нахожу, что творю благо своей душе, равно как и [душам] прочих, несравненно более, чем я мог бы делать это в Ферраре. Если бы я остался здесь и попытался сделать то, что в иных городах, знаю, что про меня сказали бы то же, что говорили о Христе его соотечественники, когда Он проповедовал им: “Разве этот человек не плотник, и сын плотника, и сын Марии?” – и они не слушали Его. То же произошло бы и со мной: “Разве это не тот Джироламо, человек, виновный в таких-то и таких-то грехах, подобный одному из нас? Мы хорошо знаем, кто это”. И не обратили бы ни малейшего внимания на мои слова. Много раз мне говорили в Ферраре те, что видели меня ходящим по городам и исполняющим послушание, что нашим монахам весьма нужны помощники, также говорили: “Если они будут использовать для своего столь важного служения тебя, столь низкого, значит, им точно очень нужны помощники”. А вне моей страны таких вещей никто обо мне не говорил, напротив, когда я собирался уходить из какого-либо города, скорбно причитали и мужчины наравне с женщинами, и они высоко ценили то, что я говорил им. Я пишу это не ради человеческой хвалы, ибо не нахожу в хвале удовольствия, но единственно чтобы показать тебе, в чем причина того, что я покинул страну, и чтобы ты знала, что я сделал это добровольно, убежденный в том, что делаю угодное Богу и благотворное для собственной души, равно [как и для душ] близких. Это ценнее для меня всех сокровищ мира, являющихся прахом по сравнению с тем, что я возвещаю.

Так что, моя достопочтеннейшая мать, не скорби обо мне, ибо чем более я делаю угодное Богу, тем действеннее будут мои молитвы за тебя. Не думай из-за своего горя, что о тебе забыл Бог, но более думай о том, что ты забыла Его, а не Он тебя; посредством бедствий ты обратишься к Нему, возможно, именно этими средствами Он спасет тебя и всех твоих, моими молитвами – ибо в них я не прошу Его даровать тебе мирские блага, но Его благодать, и чтобы Он ввел тебя в жизнь вечную таким путем, каким Ему будет наиболее угодно.

Хотел написать тебе [лишь] несколько строк, но моя любовь просто заставила мое перо бежать [по бумаге], так что я раскрыл перед тобою намного больше из [глубин] моего сердца, чем намеревался. Знай же, наконец, что сердце мое более, чем когда-либо, алчет посвятит душу и тело и все знание, которое мне даровал Бог, любви Божией и спасению моих близких; и поскольку я не могу совершить это в моей стране, я сделаю это повсюду. Молю тебя поэтому не чинить препятствий на моем пути, пребывая [вместо этого] в уверенности, что если я чем-либо смогу помочь тебе, я это сделаю; если потребуется, преодолею трудности и прибуду в Феррару, но если в этом нет [настоятельной] необходимости, я сочту великим грехом оставить ради мелочного дела работу, которую мне поручил Бог. Позволь посоветовать тебе перенести все с терпением и утешить моих сестер, которым следует знать, что Бог сделал для них больше, нежели они думают, и что если бы Он обошелся с ними иначе, предоставив мирские блага, почести и мужей, они впали бы во многие и серьезные грехи, в которых они пока неповинны, и были бы более привязаны к вещам мира сего, чем теперь. Желал бы, чтоб у них открылись глаза, дабы узреть благодать, которую Бог даровал им и которой они посвятили бы себя всеми сердцами своими, ибо Он никогда не забывает тех, кто возложил на Него свое упование. Также укрепи братьев моих и всю семью, чтобы они вели добродетельную жизнь.

Сегодня, как только отобедаю, продолжу свой путь в Геную. Моли Бога, чтобы Он довел меня туда в безопасности и сподобил меня принести сторичный плод среди тамошних людей. Напомни обо мне моему дяде, тетке и двоюродным братьям и сестрам. Да пребудет с тобой благодать Божия и убережет тебя от любого вреда, ради любви нашего Господа Иисуса Христа. Аминь.

Написано в Павии, в спешке, в день Обращения св. апостола Павла, 1490 г.[71]

Твой сын – фра Джироламо Савонарола»[72].

В Брешии он впервые попробовал запугать аудиторию апокалиптическими картинами; об этом, может, мало кто вспомнил бы, если бы взявшие в 1512 году город французы не учинили там страшную резню, фактически предсказанную Савонаролой. П. Виллари так излагает эту проповедь, относя ее, однако, к 1486 году (так же поступают А. Шеллер-Михайлов, У. Кларк, У. Кроуфорд и Э. Хорсбург, вероятнее всего опираясь на Виллари):

«Он всех осуждал за грехи, обличал всю Италию и грозил страшным гневом Божиим. Он описал фигуры 24 старцев и представил, как один из них, поднявшись со своего места[73], возвестил будущие наказания жителям Брешии. Город попадет под власть яростных врагов, на улицах прольются реки крови, жены будут отняты у мужей, девицы изнасилованы, дети будут избиваемы на глазах матерей. Все исполнится ужаса, огня, крови. Поэтому он всех увещевал покаяться, ибо Господь смилостивится над добрыми. Таинственная фигура старца произвела сильное впечатление на народ. Казалось, будто голос Савонаролы и в самом деле гремит из другого миpa. Угрозы его навели на всех трепет. И когда в 1512 году город подвергли страшному разорению солдаты Гастона де Фуа, причем, говорят, погибло до 6000 человек, жители Брешии вспомнили тогда таинственного старца Апокалипсиса и феррарского проповедника»[74].

Итак, метод был найден – устрашение; сработает ли он на флорентийских бонвиванах так же, как на северо-итальянских провинциалах? Савонарола сам признался в его употреблении по новом прибытии во Флоренцию: «Мне помнится, что вслед за первой великопостной проповедью 1490 года во Флоренции в церкви Санта-Репарата (та же Санта-Мария-дель-Фьоре. – Е. С.) в следующий воскресный день я должен был выступить со второй проповедью, которую уже обдумал и хотел посвятить той же теме, что и первую. Однако я решил не выступать с нею, да и вообще не проповедовать больше на подобные темы. Да будет мне свидетелем Бог, но в течение всего субботнего дня и в ночь на воскресенье я до самого утра не сомкнул глаз. Оказалось, что я все равно не в силах был подыскать никакой другой темы, настолько все мои помыслы были поглощены предыдущей, а прочие темы просто не шли на ум, кроме той, которую я уже обдумал. Утром, испытывая немалое изнеможение после бессонной ночи, я вдруг услышал: “«Глупец, неужели не видишь, что воля Божья состоит именно в том, чтобы ты проповедовал так, как всегда?” Итак, в то утро я произнес устрашающую проповедь»[75].

Итак, отточив свой ум и свою речь, Савонарола был готов вновь вступить в борьбу за души флорентийцев. И судьба дала ему такой шанс: капитул 1490 года, проведенный в Комо, постановил: фра Джироламо отправиться во Флоренцию, в монастырь Сан-Марко. Не последнюю роль в этом решении сыграл бывший настоятель Сан-Марко Винченцо Банделли, понимавший, сколь драгоценен будет такой ум для обители и всего города. Вроде бы о том же хлопотали Лоренцо и Пико; Великолепный был не прочь иметь такого незаурядного человека в качестве своего духовного отца… Не думали, в общем, что, по выражению одной византийской хроники, они впускают к себе льва, который их всех пожрет. Но только ли стрелы угроз и обличений были в его колчане? Нет, конечно, ибо Бог есть любовь. Савонарола любил свою паству, даже карая ее. Для христиан этот принцип несколько более понятен, ибо в Откровении Бог говорит: «Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю» (Апк. 3:19). Так и хирург (если он хороший) – исцеляет через боль. Вот стихотворение нашего героя 1494 года, в котором он обращается к флорентийцам отнюдь не как неистовый и грозный пророк, но как любящий собрат: