Из протокола первого процесса (официальная версия):

«Примерно 15 лет назад, будучи однажды в монастыре Сан-Джорджо, в период моего первого пребывания во Флоренции, я засел за сочинение проповеди. И показалось мне, что [я определил] семь причин верить в то, что некая кара для Церкви приближается. По этому предмету я проповедовал в Сан-Джиминьяно в течение двух последующих лет, а затем – в Брешии и многих иных местах Ломбардии. По возвращении во Флоренцию я начал толковать Апокалипсис в Сан-Марко, 1 августа 1490 года, и там, и в Санта-Либерате на следующий год я говорил по той же теме, не утверждая, что я имел какие-то откровения по этому предмету, но приводя все аргументы, какие мог. После следующей Пасхи фра Сильвестро сказал мне, что, поскольку он имел некоторые сомнения насчет того, что я говорил, и думал, что я сумасшедший, один из наших почивших братьев явился ему и упрекнул его за то, что он так думает обо мне; и потом он видел много подобных видений, как он сам рассказывал мне. Итак… я почувствовал побуждение утверждать все это более положительно, нежели говорил ранее, хотя на самом деле все это было моими собственными изобретениями. И, видя, что дело имеет успех и что моя репутация среди людей утверждается, я начал говорить, что получил все это в откровении. И очень часто я повторял то, что фра Сильвестро говорил мне, полагая, что это – правда, ни я особым образом не общался с Богом, ни Бог со мной, как Он имеет обыкновение общаться со Своими святыми апостолами или пророками. Впоследствии я был настолько отравлен всем этим, что сам убедил себя, что это были псевдовидения, даже более того, про что я говорил с кафедры или что дважды два – четыре. И я говорил это, чтобы укрепить моих слушателей в их вере. И так продолжалось до 1494 года. Когда же в том году была установлена новая форма правления, я стал утверждать свои положения еще более страстно не только для своей славы, но и для того, чтобы ознакомить с ними правительство Флоренции, и для [упрочения] своей репутации, и для того, чтобы влиять на ход событий и обрести власть. И я утверждал, что мы отвоюем Пизу. В действительности, я не был уверен в том, что могу сотворить чудо или [дать] сверхъестественное знамение, хотя и утверждал, что сделаю это в нужное время и [нужном] месте… Что касается видений фра Сильвестро, [в реальности] мне не было до них дела, но я притворялся, что они мне важны, так как служили моим целям. И если его видения подходили к моим намерениям, я приписывал их себе».

Из протокола первого процесса (неофициальная версия):

«Этот вопрос (о пророчестве) не должен интересовать светские власти, а Бог покажет, истинный я пророк или ложный… Вы не вправе это знать. Более того, если я скажу “да” (т. е. что пророк. – Е. С.), вы не поверите мне, а если я скажу “нет”, то солгу… Раз вы пытаете меня, я утверждаю, что Бог говорил со мной, а я – с Ним. (Он являлся мне) в видимой форме, подобно ангелу… как мальчик лет пятнадцти, одетый когда в белое, когда в красное, когда в иной цвет… (Что касается реформы нравов), пусть так и будет. Если это дело от Бога, Он явит знамение, если от человека, оно рухнет… Идея Великого совета получена от Того, Кто говорил [со мной] указанным образом».

Из протокола первого допроса (официальная версия):

«Я редко говорил с Валори, но он часто писал мне через Камбини. Он был очень амбициозен, и, хотя я желал, чтобы он обладал властью, меня угнетали его грубые манеры, отвадившие от него всех его друзей».

«Когда король Франции был на своем обратном пути, я три или четыре раза писал ему, побуждая вернуть отнятое у Флоренции (Пизу и крепости. – Е. С.), утверждая, что, если он не сделает этого, его постигнет горе. Я отправил ему подобное послание через Никколо Аламанни по случаю его первого посещения Франции, и я отправлял различные послания по тому же поводу с французами, которые проезжали через Флоренцию по пути домой. Но король никогда не обращал никакого внимания на эти письма и не дал никакого ответа ни письменно, ни устно. Поэтому, когда позже Аламанни неоднократно ездил во Францию, я больше королю не писал. На самом деле я не доверял Аламанни, так как вряд ли человек такого рода имел доступ к королю».

«Некто фра Лодовико однажды подошел ко мне и в очень осторожных выражениях сообщил, что папа хочет, чтобы флорентийцы отправили к нему посольство или написали ему некое “доброе письмо”, и он (Лодовико. – Е. С.) настойчиво пытался заставить меня сделать так, чтобы люди благоприятно думали о папе. Я сказал ему, что не имею власти поступить так, как сделали бы Лоренцо или Пьеро (Медичи. – Е. С.), и рекомендовал ему [поговорить] с Франческо Валори, Пьеро Филиппо (Пандольфини) и Паголо Антонио (Содерини), и после этого ничего о нем не слышал».

«Мессер Луизи Торнабони однажды предложил мне войти в сношения с префектиссой Сенигалии, говоря, что эта женщина весьма осведомлена во французских делах. Опасаясь западни, я отослал его к Валори, и больше об этом [ничего] не слышал».

«Когда кардинал Буржа (Бриссоне) проезжал через Флоренцию, я говорил с ним и просил убедить [французского] короля покинуть Италию и восстановить владения Флоренции. Я передал подобное послание Филиппо Лорини (представителю Флорентийской республики во Франции. – Е. С.), но это было сделано с ведома Десяти, бывших тогда при исполнении».

«Карло Орсини и Вителоццо Вителли по возвращении из Франции зашли в Сан-Марко и убеждали меня сделать для короля все возможное. Они пришли ко мне, словно я был властителем Земли. Я сказал им, что помолюсь за короля и с удовольствием сделаю для него что смогу».

«Герцогам Феррары и Милана я писал по духовным вопросам, но не по делам политики. Не утруждал я себя [вопросом] об использовании кондотьеров, за исключением того случая, когда советовал Валори или Маццинги того или другого, то есть одного из феррарских д'Эсте, Кристофано да Гонзага, и одного из моденских Рангони. Но это я сказал в общих чертах, что такой-то и такой-то хотели бы устроиться на службу, сделайте все возможное».

«Что касается приписываемого мне неподчинения папе и моего отказа отправиться в Рим, причиной было то, что я боялся быть убитым по дороге или в Риме Пьеро Медичи или членами [Венецианской] лиги, ибо я был враждебен их намерениям».

«Касательно отлучения, я говорю, что хоть многие не признавали его действительности, тем не менее я верил в него и что его следует признать; я и признавал до времени, но затем, видя, что дело мое рушится, я решил воспротивиться ему и так и поступил словом и делом…»

«Что касается моей проповеди на Семидесятницу (третью неделю Великого поста. – Е. С.), 11 февраля, я заявляю, что я ожидал писем от мессера Д. Бонси (посла Флоренции в Риме. – Е. С.), я имею в виду, тех, которые он писал Синьории и мне, с сообщением о том, что папа не расположен позволить мне проповедовать. Поэтому я решился, видя, что дело мое рушится, возобновить проповеди… К этому меня не побуждал никто из граждан в частности. В действительности, мои друзья, то есть А. и Дж. Сальвиати и Д. Маццинги, были против этого. Правда, что некоторые, часто посещавшие Сан-Марко, спрашивали меня, когда я собираюсь проповедовать снова, говоря, что они умирают от [духовного] голода. И я помню, что Джакопо ди Дини пришел ко мне в Сан-Доминико (во Фьезоле) и спросил меня, когда будут готовы скамьи (деревянный амфитеатр Дуомо? – Е. С.). Но я не сказал ему, и действительно, у меня не было в обычае заранее сообщать о дне, когда я собирался проповедовать».

«Причина того, что я на второй день Великого поста покинул Санта-Либерату, заключается в том, что я хотел выказать послушание папе, но побоялся, что меня убьют, и после того, как я однажды начал проповедовать в Сан-Марко, я продолжал это делать, невзирая на письмо сера Алессандро Браччи от 3 марта».

«Что касается моей переписки с послами, я заявляю, что по разным случаям переписывался с Джоакино Гваскони, убеждая его побудить [французского] короля вернуться в Италию… и пользовался любым случаем надавить на него. И делал так, потому что знал, что епископ (Ареццо) Содерини писал противное сему… Гваскони при случае тоже писал мне, постоянно же писал своему сыну, и последний показывал мне письма, а я советовал ему, как отвечать».

«С Пьеро деи Медичи я никогда не имел дел (политического характера), так как был сильно настроен против него… и, когда король Франции по возвращении из Неаполя хотел восстановить его в качестве “гражданина” Флоренции, я убедил его не делать этого. Правда, что мой друг Дино ди Дино писал из Рима, что Пьеро хочет исправить свою жизнь и будет рад получить от меня совет. Я ответил, что Пьеро хочет впутать меня в свои дела и что я не намерен иметь с ним никаких отношений, разве что молиться за него».

«Я заявляю, что, если бы Пьеро вернулся, я сказал бы ему [то же самое], что говорил [насчет него] в своих проповедях: “Я делал это с благой целью и тогда, когда ты не был у власти. Будь ты у власти, я бы не проповедовал против тебя, но говорил бы о пороках вообще”».

«Общее послание, написанное в Сан-Марко, было создано не по моему убеждению, а отправлено братьями; но я остался им доволен, ибо оно провозглашало и утверждало единение граждан».

«Случилось, что фра Сильвестро сообщил мне имена нового состава Синьории до того, как они были оглашены публично. Но он не сказал, откуда он их узнал, а я не придал этому большого значения».

«Я заявляю, что испытывал величайшее возмущение по отношению к римскому двору, потому что они преследовали меня за то, что я упрекал их; более того, по причине их порочной жизни я намеревался приступить к созыву Собора. Соответственно, я намеревался побудить разных людей отправить пять писем различным правителям, чтоб те взяли это дело в свои руки. Общее содержание этих писем следующее: кажется справедливым, чтобы суверенные правители знали о состоянии этих дел; что здесь есть проповедник, который предсказывает грядущее, оплакивает пороки Церкви и заявляет, что может подтвердить свои заключения вескими доводами; что этот проповедник написал папе письмо (копию которого можно найти в моем столе, а также она есть у фра Никколо из Милана); и что они, будучи главами христианства, должны принять меры к исправлению подобных злоупотреблений и созвать Собор. Эти письма должны были послужить к тому, чтобы подготовить умы королей [к этому делу]. Но я также намеревался лично написать каждому из них по этому вопросу. И я уже приготовил черновой вариант писем, должных храниться в моем столе. К каждому из них должна была быть приложена копия моего письма папе. Правители, которым я адресовал эти письма, следующие: император, король Франции, король Испании, король Англии и король Венгрии. Я попросил Джованни Камби написать императору; Доменико Маццинеги должен был от своего имени написать Джоакино Гваскони письмо, которое тот должен был показать королю Франции; Симоне дель Неро должен был написать своему брату Никколо для короля Испании; письмо, предназначенное для Венгрии, я отослал мадонне ля Минуте в Феррару и моему другу там. Наброски этих писем я отослал для разных названных мною людей фра Никколо из Милана, полагаю, он еще должен хранить их копии».

«Что касается испытания огнем, я заявляю, что весьма сожалею о действиях фра Доменико, спровоцировавших все это, и я бы дорого дал, чтобы он не сделал этого. Я много горевал о том, что и друзья мои подговаривали его. Если я и согласился, то только для того, чтобы защитить мою честь. Если бы я в то время проповедовал, то сделал бы все возможное, чтобы прекратить все это, доказав, что “заключения” (отстаиваемые «огненным испытанием» положения учения Савонаролы. – Е. С.) могут быть доказаны естественными доводами. И я упрекал фра Доменико за то, что он поставил меня в весьма затруднительное и опасное положение. Однако в конце концов я согласился, чтобы не потерять своей репутации, но я всегда подчеркивал, что мы пошли на этот Божий суд как люди, которым бросили вызов. Я твердо верю, что францисканец не вошел бы в огонь, и если бы он не вошел, то и наш человек не был бы обязан сделать это. Но если бы он вошел, то и нашему человеку тоже пришлось бы войти. Я хотел бы, чтобы он вошел со Святыми Дарами, в надежде, что они спасут его от сожжения, и без этого условия я не позволил бы ему войти. Этот пункт я обсуждал дважды под день св. Климента с Г. Б. Ридольфи. Ридольфи сказал, что францисканец ни за что не пойдет [в огонь], и в это я как раз и сам верил».

Из протокола третьего процесса, первый день допросов[458]:

«Вышеназванный мессер Франческо Ромолино спросил:

– Все то, что ты сказал, и в чем признался здесь перед этими господами, и под чем ты подписался, – истинно? И ты признался в этом без применения пытки?

Савонарола. Истинно.

Р. Касательно всего этого, имел ли ты сношения с другими духовными лицами, кроме названных тобою при признании?

С. Покаявшись в грехах своих, я заявляю сейчас в Божьем присутствии – и пусть Он поразит меня смертью, если я не говорю правды, – что я никогда не обсуждал эти дела ни с кем более, кроме трех монахов – Доменико, Сильвестро и Никколо. Хотя я не отваживался твердо надеяться созвать Собор, я прилагал к этому усилия, но не посвящал в свои намерения никого, кроме этих трех и тех лиц, которым я доверил писать письма и обсуждал с ними дела на исповеди.

Р. Имел ли ты какие сношения с правителями, кому из них ты доверял и почему?

С. С правителями Италии я не имел отношений ни с кем, ибо рассматривал их всех как своих врагов. Но я возлагал определенные надежды на короля Франции, потому что говорил с ним; и на императора, поскольку слышал, что его легко убедить; и на короля Испании, потому что слышал, что он враждебен (римскому) двору и его злоупотреблениям; и на короля Англии, потому что я слышал, что он – хороший человек. О короле Венгрии я не знал ничего, и мои основные надежды были на первых троих из вышеперечисленных.

Р. С какими кардиналами ты был дружен и какие отношения ты имел с ними?

С. Я считал своим другом кардинала Неаполя (Караффу. – Е. С.), но не слишком доверял ему. Ибо хотя благодаря его усилиям мы отсоединились от Ломбардской [конгрегации], это было сделано по требованию Пьеро деи Медичи. После изгнания Пьеро я понял, что и он, и его брат кардинал (Джованни. – Е. С.) настраивали Караффу против меня. Что касается последнего (Джованни. – Е. С.), то я не имел отношений ни с ним, ни с кем-либо еще из кардиналов. Джакопо Маннелли убеждал меня, что кардинал Лиссабона был благорасположен [ко мне], но я не имел с ним никаких отношений. Также я никогда не общался с М(онсеньором) Филино (Сандео), ибо он был враждебен по отношению ко мне, что вам могут подтвердить посол Феррары и сер Алессандро (Браччи).

Р. Фра Доменико или фра Сильвестро открывали тебе, что слышали на исповеди?

С. Нет. Факт в том, что фра Доменико вообще не совершал таинство исповеди.

Р. А что до твоего неподчинения отлучению?

С. Здесь я согрешил и прошу о милости.

Р. Ты говорил, что папа – не христианин, не был крещен и [вообще] не истинный папа?

С. Я никогда этого не говорил [устно], но держал в своей келье письмо, которое я написал и в котором это было сказано. Но я никогда его не обнародовал и [впоследствии] сжег.

Повелев, чтобы он говорил всю правду и ничего, кроме правды, Ромолино приказал раздеть его для дыбы. Он тогда, обуреваемый страхом, упал на колени и сказал: “Теперь послушайте меня. О Боже, Ты поймал меня, я признаю, что я отрекся от Христа, я лгал. Господа Флоренции, будьте мне свидетелями, что я отрекся от Него из страха пытки; если я должен пострадать, я пострадаю за истину; то, что я говорил, я говорил от Бога. О Боже, даруй мне, чтобы я мог покаяться за то, что отрекся от Тебя из страха пытки; я заслуживаю ее”. Затем он был раздет, и снова пал на колени… и повторил вновь: “Я отрекся от Тебя, о Боже, из страха пытки”. Будучи подвешен, он кричал: “Иисусе, помоги мне! На этот раз Ты поймал меня”. Будучи спрошен, когда он висел на веревке, почему он [ранее] так говорил, он ответил: “Чтобы подумали, что я добропорядочный человек. Не пытайте меня, я скажу правду, истинно, истинно”…

Р. Почему ты теперь отрицаешь то, в чем признался?

С. Потому что я безумен.

Будучи спущен, он сказал: “Когда я вижу [орудия] пыток, я теряю над собой контроль; но когда я в камере вместе с людьми, которые относятся ко мне мирно, я лучше могу изъясниться”.

Р. Процесс описан верно?

С. Все верно, и я всегда это подтвержу.

Р. Так что же ты теперь отрекся от него?

С. Я сказал так, потому что думал, что вы, возможно, побоитесь наложить на меня руки…

Р. Фра Сильвестро открывал тебе тайну исповеди?

С. Никогда, по крайней мере в деталях; а в общем смысле он говорил мне что-то, что слышал таким образом, но не признаваясь в этом. Что до прочего, то для того чтобы узнать, как обстоят дела во Флоренции, мне не было нужды в том, чтобы фра Сильвестро открывал тайну исповеди, ибо у меня были другие способы узнать это.

Р. Каким образом?

С. Посредством того же Сильвестро, у которого было много дел с горожанами, от которых он помимо исповеди знал, что происходит. Однако я в этом отношении особенно не доверял ни Сильвестро, ни даже Доменико, ибо они были способны разболтать секреты; особенно фра Сильвестро, который был очень болтлив и которого я рассматривал как не очень хорошего человека, на которого нельзя положиться; и, хотя я верил, что Доменико – добр и искренен, себя я считал величайшим грешником из них…

Р. Говорил ли ты в своих проповедях бранные слова о папе?

С. Я никогда не говорил о папе с упоминанием его имени, но позволял себе подобные выражения и делал явным, что имею в виду его.

Р. Правда, что ты не соблюдал отлучение?

С. Правда.

Р. Правда, что Доменико и Сильвестро открывали друг другу тайну исповеди?

С. Доменико не принимал исповедей и, таким образом, не мог их открывать. Но правда то, что порой он выспрашивал у Сильвестро какие-то секреты, хотя и не просил конкретно раскрывать тайну исповеди, иначе он выдал бы себя.

Р. Ты писал презрительные по отношению к папе письма и с целью созвать Собор?

С. Я не писал таких писем, но подстрекал других писать их. Но я только недавно задумал это дело. Никто меня к этому не побуждал, это я побуждал их.

Р. И что доброго ты хотел этим сделать? Разве ты не видел, какой учиняешь скандал?

С. Это все результат моей гордыни и глупости.

Р. Ты раздувал своими проповедями распри в городе на пользу своей партии?

С. Это правда, что я оказывал покровительство моей партии, но никогда не подстрекал к убийству.

Р. А что до тех пяти граждан, которые были казнены в прошлом августе?

С. Я дал согласие на то, чтобы они были казнены или сосланы; но я не вмешивался в ход следствия, исключая мою беседу с Валори, хотя и не в очень теплых тонах, насчет Лоренцо Торнабуони».

Из протокола третьего процесса, второй день допросов:

«“Монсеньор, то, что я сказал вчера, отрекаясь (от прежних признаний), я сказал как человек, бывший вне себя, и потому что я хотел избавить себя от такой страшной беды; ибо эти телесные страдания таковы, что даже просто один вид [пыточных орудий] влияет на меня больше, чем на другого человека – пытки на дыбе. Все, что было записано и что я подписал при моем первом и втором процессах, было истиной; и я хочу поблагодарить моих сограждан за то, что они обошлись со мной мягко; и если вначале я не говорил правды, это оттого, что я хотел сокрыть мою гордыню. Но видя, как любезно они со мной обходятся, я вознамерился рассказать всю правду… Я был порочный человек, и теперь я хочу очистить свою совесть, и все обскажу настолько полно, насколько смогу”.

Р. Какие отношения ты имел с женщинами касательно их предполагаемых откровений?

С. Сначала я имел обыкновение общаться с женщинами и узнавать от них то, что я впоследствии выдавал за откровения. Но позже я прекратил все разговоры с ними. Такими персонами были мадонна Вадджа Биздомини, мадонна Камилла Ручеллаи, мадонна Бартоломея Джанфильяцци, но на последнюю я особого внимания не обращал, так как она казалась мне сумасшедшей.

Р. Правда, что ты заставлял братьев выслушивать исповеди, отпускать грехи и причащать верующих, невзирая на отлучение, и ты разрешал тем, кто был из-за тебя отлучен, умирать, [не примирившись с Церковью]?

С. Правда…

[Он воскликнул:] “Брат, на какой путь ты ступил!” И он начал плакать и стенать и говорить: “Когда я думаю, как дошел до такого дела, то не могу не горевать об этом; не знаю, как я его начал, все это кажется мне подобным сну”. И он начал излагать всю историю следующим образом: “Это дело с Собором я начал претворять в жизнь не более чем три месяца назад… И когда я начал раздумывать, как это сделать, я сказал себе: я не могу убедить Италию; к Венеции у меня нет интереса; Неаполь слаб; флорентийцы разъединены; кардиналам нельзя доверять, они все откроют папе. И так я перевел взор от Италии к Франции…”».