Утро в горах Цинлун наступило не с первыми лучами солнца, а с протяжным, глубоким гулом бронзового колокола. Этот звук, казалось, исходил из самых недр земли, вибрируя в костях и заставляя остатки запечатанной демонической ци внутри меня болезненно сжиматься.

Я с трудом открыла отяжелевшие веки. Все тело затекло и ломило так, словно по мне проехалась повозка, запряженная быками. Ночь, проведенная на голых плитах внешнего двора, под ледяным горным ветром, дала о себе знать: горло саднило, а каждый вдох отдавался тупой болью в ребрах.

Но я была жива.

Повернув голову, осмотрелась. Дождь прекратился, оставив после себя густой, молочно-белый туман, который сейчас медленно сползал по черепичным крышам павильонов. Храм Белого Лотоса просыпался.

Я лежала на том же месте, где меня оставил Верховный Жрец — в тени массивной колонны у бокового входа во внешний двор. Всю ночь я вслушивалась в каждый шорох, боясь, что адепты клана Цинъюнь все же решатся нарушить границы храма. Но защитный барьер оставался безмятежным, мерцая в предрассветных сумерках легким перламутровым светом.

«Он позволил мне остаться», — эта мысль пульсировала в голове, принося одновременно облегчение и первобытный ужас.

Цзян Хаоян… Одно лишь воспоминание о его ледяных глазах, лишенных малейшего намека на человечность, заставляло меня дрожать сильнее, чем утренний холод. В новелле, которую я читала в прошлой жизни, он описывался как непревзойденный святой, чья душа была подобна прозрачному горному хрусталю. Но столкнуться с этим «хрусталем» в реальности оказалось невыносимо страшно. Рядом с ним я чувствовала себя даже не грязью — я чувствовала себя ничем. Пустотой. Ошибкой мироздания, которую он мог стереть одним движением изящной кисти.

Послышались легкие, ритмичные шаги. Я поспешно опустила голову на сложенные руки, принимая позу забитого, напуганного зверька.

Из тумана вынырнули две фигуры в скромных серых одеждах послушников. Их волосы были гладко зачесаны и скреплены простыми деревянными шпильками. Один из них нес деревянное ведро с водой, другой — метлу из прутьев.

— Говорю тебе, старший брат Лю, на южном склоне ночью видели вспышки духовных мечей, — вполголоса произнес тот, что был помладше. — Праведные кланы кого-то загоняли.

— Не нашего ума дело, — строго оборвал его старший. — Пока барьер Храма Белого Лотоса цел, мирские распри нас не касаются. Наша забота — чистота двора перед утренней медитацией Верховного...

Он осекся, остановившись как вкопанный. Вода в его ведре плеснула через край, упав на белый нефрит темными каплями.

Я замерла, сжавшись в комок. Послушники смотрели на меня во все глаза. Еще бы: на священных плитах, которые они выскребали до блеска, лежало нечто, состоящее из засохшей грязи, изодранных лоскутов ткани и запекшейся крови.

— Во имя милосердного Будды, — выдохнул младший, роняя метлу. — Что это? Человек?

Старший послушник нахмурился, его рука инстинктивно легла на деревянный амулет, висевший на поясе. Осторожно, словно боясь, что я брошусь на него, он сделал шаг вперед.

— Эй! — окликнул он меня. — Кто ты такая? Как ты миновала защитный барьер?

Я медленно, с показным трудом приподнялась. Мои волосы, спутавшиеся в грязный колтун, скрывали половину лица. Я широко раскрыла глаза, наполняя их слезами и неподдельным страхом, и затрясла головой.

— Ты ранена? — голос послушника смягчился, когда он заметил темные пятна на моей изодранной рубахе. — Ты умеешь говорить?

Я снова замотала головой, издав жалкий, гортанный звук, и попятилась назад, вжимаясь спиной в холодное дерево колонны. Мои руки дрожали, когда я скрестила их на груди в защитном жесте.

— Она немая, старший брат, — прошептал младший, подходя ближе. — Посмотри на ее одежды. Должно быть, она из той деревни у подножия горы, которую на прошлой неделе разорили горные разбойники. Бедняжка. Должно быть, духи предков привели ее к нашему барьеру, и он пропустил ее из-за отсутствия в ней злого умысла.

«Если бы ты знал, сколько злого умысла покоится в моем запечатанном даньтяне, ты бы уже поседел», — мрачно подумала я, но внешне лишь заскулила и спрятала лицо в ладонях.

— Не трогай ее, — велел старший. — Я доложу Настоятелю Внешнего Двора. Пусть он решает.

Ожидание длилось недолго, но для меня оно растянулось на целую вечность. Когда к нам приблизился тучный монах в более темных, добротных одеждах, солнце уже начало пробиваться сквозь туман, окрашивая двор в золотистые тона. Настоятель Внешнего Двора окинул меня цепким, недовольным взглядом. В отличие от наивных юнцов, в его глазах читался прагматизм и подозрительность.

— Немая, говорите? Без духовных корней? — он сложил руки на внушительном животе. — Барьер не пропускает тех, чье сердце полно тьмы. Но это не значит, что Храм — приют для каждой бродяжки. У нас здесь святое место, а не богадельня.

Я поняла, что сейчас меня выставят за ворота. Паника ледяными когтями впилась в сердце. Я бросилась в ноги Настоятелю, хватаясь за подол его рясы. Я плакала, беззвучно разевая рот, и указывала скрюченными пальцами на восток, туда, где находилась сожженная деревня, а затем прижимала ладони к груди, моля о спасении.

— Убери руки, нечистая! — Настоятель брезгливо отдернул ткань. — Выставите ее за ворота и дайте пару лепешек, чтобы не умерла с голоду на спуске!

Послушники с виноватыми лицами шагнули ко мне. Мой разум лихорадочно искал выход. Снять печати и перебить их? Нет, Цзян Хаоян почувствует всплеск демонической ци в то же мгновение. Бежать? Куда?

И в этот миг мир вокруг замер.

Воздух внезапно стал тяжелым и морозным, словно в разгар лета наступила глубокая зима. Гул голосов стих, пение птиц в ветвях сосен оборвалось. Туман, стелившийся по земле, закрутился крошечными вихрями и припал к плитам двора.

Настоятель и оба послушника мгновенно побледнели. Они развернулись в сторону главных внутренних ворот, упали на колени и низко поклонились, касаясь лбами холодного нефрита.

— Приветствуем Верховного Жреца! — их голоса слились в благоговейный шепот.

Я не смела поднять головы, оставаясь распластанной на земле, но краем глаза увидела Его.

Цзян Хаоян спускался по мраморным ступеням внутреннего двора. В свете утреннего солнца он казался существом из другой реальности. Его многослойные белые одежды, вышитые серебряными нитями, складывающимися в узоры плывущих облаков, не касались земли — он ступал так легко, словно парил в цуне над поверхностью. Ни единой складки на ткани, ни одного выбившегося волоска из идеальной прически, скрепленной нефритовой заколкой.

От него исходила аура такой первозданной, невыносимой чистоты, что мне, запертой в теле демоницы, захотелось содрать с себя кожу. Это было не физическое давление, а духовное превосходство, заставляющее все живое вокруг склоняться в трепете.

Он остановился в нескольких шагах от нас. Знакомый звук перекатывающихся сандаловых бусин разрезал звенящую тишину. Щелк. Щелк.

— В чем причина суеты перед утренней медитацией? — его голос был спокойным и тихим.

Настоятель Внешнего Двора, не поднимая головы, торопливо забормотал:

— Прошу простить недостойных, Ваше Святейшество! Эта нищенка... она как-то проникла сквозь барьер ночью. Она немая и грязная, вероятно, из разоренной деревни. Мы собирались выпроводить ее за ворота, чтобы ее вид не оскорблял ваш взор.

Тишина, последовавшая за его словами, длилась так долго, что я успела попрощаться с жизнью трижды.

Я чувствовала на себе взгляд Цзян Хаояна. Прохладный, проницательный, он скользнул по моей сгорбленной фигуре, задержался на сбитых в кровь руках и грязных волосах. Мои запечатанные меридианы ныли под этим взглядом, умоляя выпустить тьму наружу, но я держала их мертвой хваткой.

«Только бы не узнал. Только бы не почувствовал».

Цзян Хаоян медленно перевел взгляд на Настоятеля.

— Ты намеревался выставить калеку за ворота храма, зная, что в лесах бесчинствуют дикие звери и разбойники? — в его бесстрастном голосе не было осуждения, но Настоятель вздрогнул так, словно его ударили плетью.

— Ваше Святейшество... Храм Белого Лотоса — священная земля... Она оскверняет ее своим видом... — залепетал тучный монах, покрываясь холодной испариной.

— Милосердие Будды не выбирает, на кого пролиться светом, — произнес Цзян Хаоян. Его слова звучали как непреложная истина, высеченная на камне. — Храм не закрывает двери перед теми, кто слаб и ищет убежища. Если барьер не отверг ее, значит, в ней нет демонической скверны.

Я мысленно поблагодарила древнего демона-прародителя за то, что техника сокрытия ци, которой владела Чжэн Хуаньси, оказалась настолько совершенной. Даже Верховный Жрец, чье духовное чутье превосходило человеческие пределы, был обманут.

Или... нет?

Внезапно я почувствовала странное покалывание на кончиках пальцев. Аура Цзян Хаояна на мгновение изменилась. В идеальной глади его энергии промелькнула крошечная, едва заметная рябь сомнения. Он сделал полшага ко мне.

Я перестала дышать.

Его взгляд на секунду задержался на моем затылке. Я нутром чуяла, что он что-то подозревает. Что-то в моем запахе? В том, как я дышу? Он был слишком проницателен. В новелле говорилось, что Цзян Хаоян не терпит лжи, он видит кармические нити людей.

Но он остановился. В конце концов, Верховный был пленником собственных обетов. Обет сострадания не позволял ему убить или изгнать смертную калеку только из-за смутного, ничем не подкрепленного подозрения.

— Отмойте ее, — приказал Верховный Жрец, отворачиваясь. Его белые одежды взметнулись, подняв легкий ветерок, который пах снегом и сандалом. — Дайте ей одежды послушницы и работу во внешнем дворе. Пусть метет дальние лестницы. И проследите, чтобы она не приближалась к внутренним павильонам.

— Слушаюсь, Ваше Святейшество! — хором выдохнули монахи.

Когда белая тень Цзян Хаояна растворилась в утреннем тумане, напряжение, сковывавшее двор, наконец спало. Настоятель шумно выдохнул, утирая пот со лба широким рукавом, и сердито зыркнул на меня.

— Слышала приказ Верховного? Боги смилостивились над тобой, ничтожная. Вставай! Ли, отведи ее к старой госпоже Ван на купальни для слуг. И чтобы я не видел ни пятнышка грязи на ее лице, когда она возьмет в руки метлу!

Младший послушник потянул меня за рукав. Я послушно встала, изображая хромоту, и поплелась за ним, низко опустив голову.

Внутри меня бушевал ураган эмоций. Я сделала это. Проникла в святая святых и получила официальное право находиться здесь.

Но радости не было. Оказавшись в купальне, представлявшей собой небольшую пристройку с деревянными бадьями и горячей водой из горных источников, я осталась одна. Старая госпожа Ван, сварливая женщина, выдала мне стопку серой ткани и велела поторопиться.

Скинув изодранные лохмотья, я подошла к мутному медному зеркалу, висевшему на стене.

Из отражения на меня смотрела незнакомка. Грязь и кровь скрывали истинные черты, но стоило мне начать смывать их горячей водой, как правда обнажилась.

Чжэн Хуаньси была пугающе, дьявольски красива. Это была не та нежная, светлая красота, которую воспевали поэты праведных кланов. Это была манящая, губительная эстетика ночного цветка. Кожа бледная, почти светящаяся в полумраке. Губы от природы яркие, словно лепестки красного лотоса. А глаза... глубокие, темные, миндалевидные, с уголками, чуть приподнятыми вверх. Даже сейчас, полные усталости и страха, они излучали скрытый магнетизм.

«Если кто-нибудь из старших монахов хорошо рассмотрит это лицо — меня могут узнать. Описание внешности предводительницы демонов наверняка гуляет по всем постоялым дворам», — с тревогой подумала я.

Я приняла решение, отмыла тело от грязи, чтобы не вызвать подозрений в неповиновении приказу Жреца, но когда дело дошло до лица, я действовала иначе. Я собрала со дна бадьи немного серой золы и тщательно, но незаметно втерла ее в щеки и под глаза, создавая иллюзию болезненной тени и изможденности. Волосы, длинные и густые, как черный шелк, я безжалостно скрутила в тугой, некрасивый узел на затылке, спрятав их блеск. Губы я нарочно искусала, пока они не покрылись ранками, скрывая их естественный яркий цвет.

Облачившись в грубую, колючую серую рубаху и широкие штаны, которые были мне велики на два размера, я снова взглянула в зеркало. Теперь оттуда смотрела забитая, изможденная служанка без возраста и племени. Идеальная маскировка.

Выйдя во двор с бамбуковой метлой в руках, я получила свое первое задание. Мне поручили мести тысячу ступеней, ведущих от внешнего двора к горному перевалу. Это была тяжелая, изнурительная работа, особенно для тела с заблокированными меридианами, но я была рада. Это отдаляло меня от внутренних павильонов и от проницательного взгляда Цзян Хаояна.

Весь день я монотонно водила метлой по камням, погружаясь в собственные мысли. Моя ситуация была крайне нестабильной. Я не могла использовать магию даже для лечения собственных внутренних ран, иначе меня обнаружат. Я должна была играть роль немой дурочки 24 часа в сутки.

И самое главное — я должна была держаться как можно дальше от Верховного Жреца.

В новелле говорилось, что он не просто монах. Он — орудие небес. Человек, чье предназначение — искоренить тьму. Его обет безбрачия и отказа от эмоций давал ему неимоверную духовную силу. Если Жрец узнает, кто я такая, он убьет меня, не моргнув глазом, просто потому, что таков порядок вещей.

Солнце начало клониться к закату, окрашивая вершины гор в кроваво-красный цвет. Я вытирала пот со лба, опираясь на древко метлы, когда легкое дуновение ветра принесло знакомый, леденящий душу запах сосновой смолы и сандала.

Я замерла, не смея поднять голову.

Цзян Хаоян стоял на верхней площадке лестницы, примерно в сотне шагов от меня. Он не смотрел в мою сторону, его лицо было обращено к заходящему солнцу, глаза закрыты, а пальцы привычно перебирали темные бусины четок. Он совершал вечернюю медитацию стоя, впитывая чистую энергию небес.

На фоне алеющего неба его белая фигура казалась нереальной и чужой для этого мира.

Я смотрела на него из-под полуопущенных ресниц, и странное, непрошеное чувство шевельнулось в моей груди. Это был не страх, а болезненное осознание контраста. Он — абсолютный свет, стоящий на вершине мира. Я — абсолютная тьма, прячущаяся в его тени, сжимая в руках грязную метлу.

В этот момент, словно почувствовав мой взгляд, Цзян Хаоян открыл глаза. И, несмотря на расстояние, его светлый, пронзительный взор точно вонзился в меня.

Я поспешно опустила голову, уткнувшись взглядом в серые камни, и начала яростно мести и без того чистую ступеньку, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

«Он ничего не знает. Он ничего не видит», — повторяла я про себя как мантру.