POV Цзян Хаоян

Ложь.

Она не имела ни вкуса, ни запаха, но я чувствовал, как она разъедает мое горло, словно проглоченный кусок тлеющего угля.

Я стоял посреди Павильона Одинокой Луны, вслушиваясь в затихающие шаги старейшин за пределами моего барьера. Они ушли. Старейшины поверили мне. Для них слово Верховного Жреца было непреложной истиной, свитком, ниспосланным самими Небесами. И они не знали, что Небеса только что отвернулись от этой горы.

Я посмотрел на женщину, лежащую у моих ног.

Чжэн Хуаньси.

Имя, при звуке которого праведные кланы хватались за мечи. Та, чьи руки были по локоть в крови светлых заклинателей, воплощение хаоса и разрушения.

Она лежала на холодном нефритовом полу, скованная моими ледяными путами, и тяжело дышала. Ее глаза были закрыты, длинные ресницы мелко подрагивали, отбрасывая тени на измазанные сажей щеки. Она казалась такой хрупкой. Смертной.

Но я знал правду. Мое духовное зрение уже коснулось ее сути, увидев ту первородную, багровую тьму, что билась в ее даньтяне, запертая сложнейшими печатями. Я должен был выхватить Цзяньсюэ. Должен был одним точным ударом пронзить ее ядро, развеять ее душу, чтобы она никогда больше не смогла переродиться. Таков был мой долг. Ради этого меня растили, ради этого я выжигал в себе любые привязанности.

Вместо этого я солгал.

Я опустился на колени и протянул руки. Мои пальцы, привыкшие лишь к складыванию священных мудр да рукояти меча, коснулись ее плеч. Стоило мне поднять ее невесомое тело на руки, как по моим меридианам вновь ударил тот самый обжигающий, сводящий с ума ток. Ее демоническая аура, даже подавленная моими цепями, сопротивлялась моей светлой ци, вызывая трение, от которого кровь закипала в жилах.

Но я не разжал рук. Наоборот, я прижал ее ближе к своей груди, туда, где под разорванным белым шелком все еще саднили раны от моего собственного клинка. Боль физическая смешалась с болью духовной, рождая извращенное, пугающее чувство эйфории.

Я понес ее во внутренние покои, туда, куда не ступала нога ни одного живого существа, кроме меня самого.

Моя спальня была пуста и аскетична. В центре возвышалось ложе из Тысячелетнего Морозного Нефрита — камня, способного заморозить любые страсти и усмирить бунтующий дух. Я опустил ее на эту гладкую, ледяную поверхность.

Ее серые, грязные одежды послушницы казались кощунственным пятном на безупречной белизне нефрита. Она тихо застонала сквозь стиснутые зубы, когда холод камня проник сквозь тонкую ткань. Мои путы из ци не давали ей даже свернуться клубком, чтобы сохранить тепло.

Я стоял над ней, тяжело дыша, и смотрел.

Мой разум кричал, извиваясь в агонии разрушенных догматов.

«Что ты делаешь? Зачем ты принес скверну в свое святилище? Убей ее! Убей, пока тьма не поглотила тебя целиком!»

Но другая часть меня... та темная, первобытная тень, которую я кормил своим отречением все эти годы, теперь расправила крылья. Она шептала чудовищные вещи. Она ликовала.

«Она твоя. Ты спас ее. Теперь ее жизнь, ее смерть, ее душа — все принадлежит тебе».

Я подошел к бронзовому тазу с кристально чистой водой, настоянной на лепестках духовного лотоса. Я взял лоскут мягчайшего белого шелка, смочил его и вернулся к нефритовому ложу.

Я хотел видеть ее, настоящую. Без этого слоя золы и грязи, за которым она пряталась во Внешнем Дворе.

Опустившись на край ложа, я коснулся влажным шелком ее лица. Мои движения были медленными. Я стирал грязь с ее лба, с высоких, аристократичных скул. Она попыталась отстраниться, издав глухой, протестующий звук, но я лишь жестче перехватил ее подбородок.

— Не двигайся, — мой голос прозвучал тихо и безжизненно.

С каждым движением шелка иллюзия немой, забитой служанки таяла, открывая истинный лик предводительницы демонов.

Я затаил дыхание.

Она была... губительна. Кожа, лишенная сажи, оказалась болезненно бледной, почти светящейся в полумраке комнаты, словно лунный свет, запертый в фарфоре. Тонкие, изящные брови вразлет. И губы... яркие, манящие, цвета свежей крови на снегу. Даже сейчас, искусанные и воспаленные, они приковывали взгляд так, что я не мог заставить себя отвернуться.

Это было лицо, созданное для того, чтобы рушить империи и сводить с ума праведников. Лицо моего демона сердца, воплощенное в реальности.

Я бросил испачканный шелк на пол. Моя рука, повинуясь собственной, неподконтрольной разуму воле, скользнула по ее щеке. Кожа была ледяной из-за морозного нефрита и моих духовных пут.

Девушка распахнула глаза.

В них больше не было ни капли притворного страха или покорности. Красные искры демонической ци слабо мерцали на дне ее темных зрачков. Она смотрела на меня с вызовом, с ненавистью и... с пониманием. Она видела мою тьму так же ясно, как я видел ее.

— Ты ненавидишь меня, — прошептала она, ее голос был слаб, но каждое слово вонзалось в меня отравленной иглой.

— Я ненавижу то, во что превращаюсь рядом с тобой, — ответил, не отрывая взгляда от ее губ. — Ты — яд, проникающий в мои меридианы. Ты — ошибка мироздания.

— Тогда почему я еще жива? — ее губы изогнулись в слабой, насмешливой полуулыбке. — Почему великий Цзян Хаоян прячет демона в своей постели, вместо того чтобы предать ее огню?

Мои пальцы, ласкающие ее щеку, мгновенно напряглись, превращаясь в стальные тиски. Я сжал ее горло, не перекрывая дыхание, но давая почувствовать свою абсолютную власть.

— Потому что я слаб, — выплюнул я это признание, и оно обожгло мне язык. — Потому что мысль о том, что другие коснутся тебя своими мечами, вызывает во мне желание вырезать весь этот праведный мир. Потому что я хочу самолично выпить твою тьму до дна, Чжэн Хуаньси.

Ее дыхание сбилось. Вызов в ее глазах на мгновение уступил место искреннему, глубинному потрясению. Она поняла, что имеет дело не с борющимся за свою душу монахом, а с фанатиком, чья вера просто сменила объект поклонения.

Я резко поднялся с ложа, словно оборвав невидимую нить, связывающую нас. Мне нужно было действовать, нужно было запереть эту клетку так, чтобы ничто во вселенной не смогло ее открыть.

Я не доверял барьерам патриархов. Они были созданы, чтобы не впускать демонов снаружи. Мне же нужен был барьер, который не выпустит демона изнутри. И который не впустит ни одного праведника.

Я выхватил из пространственного кольца короткий ритуальный кинжал. Лезвие из черного метеоритного железа не предназначалось для боя, лишь для подношений.

Не раздумывая ни секунды, я полоснул лезвием по своей левой ладони.

Глубокий порез мгновенно наполнился золотисто-красной духовной кровью. Кровью Верховного Жреца, чья концентрация чистой ци была способна исцелять смертельные раны и отгонять духов одним своим запахом.

Я подошел к массивным деревянным дверям спальни и прижал к ним окровавленную ладонь.

— Кровь как печать. Душа как замок, — начал я читать древнее, запретное заклинание из хроник, которые хранились в самом закрытом секторе библиотеки. Это были техники изоляции, граничащие с темными искусствами.

Я вел окровавленными пальцами по дереву, вычерчивая сложную вязь символов Абсолютного Удержания. Моя кровь впитывалась в материал, вспыхивая тусклым золотым светом, а затем темнея, превращаясь в подобие запекшейся ржавчины.

Закончив с дверями, я перешел к окнам. Символ за символом. Моя ци утекала вместе с кровью, голова начинала кружиться от потери энергии, но я не останавливался. Я должен был изолировать этот зал от остального Павильона Одинокой Луны.

Последний рунический круг я начертил прямо на нефритовом полу, замыкая его вокруг ложа, на котором лежала она.

Когда последняя капля крови упала на нефрит, формация вспыхнула. Воздух в комнате стал невыносимо тяжелым, отсекая нас от звуков ветра, от течения времени, от самого потока Дао.

Я связал свою жизненную силу с этой комнатой. Если она попытается прорвать барьер изнутри своей тьмой — я почувствую это каждым нервом. Если старейшины попытаются вломиться снаружи — они столкнутся с моей собственной душой, выкованной в барьер. Чтобы пройти сюда, им придется убить меня.

И я убью их первыми.

Я опустил окровавленную руку, тяжело дыша, ритуальный кинжал со звоном выпал из ослабевших пальцев.

Чжэн Хуаньси наблюдала за мной с ложа, в ее глазах больше не было насмешки. Там был ужас существа, осознавшего, что оно заперто в одной клетке с безумцем.

— Кровные печати... — прошептала она. — Техники, запрещенные Светлыми Кланами триста лет назад. Ты используешь их, чтобы запереть меня?

— Я использую их, чтобы никто не смел отнять тебя у меня, — спокойно ответил я, подходя ближе.

Я чувствовал слабость, но мое сознание было кристально ясным. Как ни странно, совершив этот немыслимый грех, перечеркнув всю свою жизнь, я вдруг ощутил извращенное, пугающее умиротворение. Борьба закончилась. Больше не нужно было притворяться. Больше не нужно было медитировать до кровавого кашля, пытаясь изгнать ее образ.

Ее образ был здесь, в моей спальне, принадлежащий мне.

Я подошел к ложу. Холод от Тысячелетнего Морозного Нефрита пробирал до костей. Я видел, как ее губы посинели, а тело бьет крупная дрожь. Мои духовные путы, сплетенные из ледяной ци, лишь усугубляли ее мучения. Она была демоном огня и тени, холод причинял ей невыносимую боль.

Я мог бы ослабить путы, но не сделал этого.

Если я ослаблю их, она может попытаться сломать свои внутренние печати до конца, и попытаться убить меня.

«Пусть страдает, — прошептал темный голос в моем разуме. — Пусть понимает свою беспомощность. Пусть знает, что ее комфорт, ее жизнь зависят только от твоего милосердия».

Я медленно развязал пояс своего разорванного белого халата и стянул его с плеч, оставшись лишь в тонких нижних одеждах. Ткань, пропитанная запахом сандала, моей духовной силой и легким металлическим запахом крови, упала в мои руки.

Я наклонился и накрыл ее своим халатом.

Это был жест, полный противоречий. Я укутывал ее в свою святость, в свои парадные одежды Верховного Жреца, пряча под ними демоническую суть. Ткань сохранила тепло моего тела, и я увидел, как она инстинктивно, против своей воли, вжалась в этот шелк, пытаясь согреться.

Запах моего сандала окутал ее, смешиваясь со сладковатым ароматом ее кожи.

— Ты не выйдешь из этой комнаты, Чжэн Хуаньси, — произнес, оседая на пол рядом с нефритовым ложем. Я прислонился спиной к холодному камню, прямо у ее изголовья. — Твоя жизнь во Внешнем Дворе окончена. Твоя империя демонов мертва. Отныне твой мир ограничен этими четырьмя стенами.

Она промолчала, лишь судорожный выдох вырвался из ее груди.

Я закрыл глаза, откинув голову на нефрит. Раны на моей спине ныли, левая ладонь, изодранная ритуальным ножом, горела огнем, но я не обращал на это внимания.

Я слушал ее дыхание, такое близкое, такое реальное.

Я больше не был Верховным Жрецом Цзян Хаояном. Тот человек умер несколько страж назад, когда его меч остановился в волоске от груди демоницы.

Я стал тюремщиком.

И, вслушиваясь в стук ее сердца, я понимал, что сам добровольно выбросил ключи в бездну. Я запер ее в своей спальне, но на самом деле, это она заперла меня в своем плену. И я ненавидел себя за то, что был этому бесконечно рад.