Мир перевернулся, превратившись в смазанную череду теней, тумана и бледного лунного света.

Я висела на плече Цзян Хаояна, не в силах пошевелить ни единым мускулом. Духовные путы, которыми он сковал меня во Внешнем Дворе, были сотканы из его ледяной ци. Они не просто связывали руки и ноги, путы впивались в сами меридианы, парализуя ток крови и подавляя мою бунтующую демоническую энергию с такой безжалостной силой, что мне было трудно даже дышать.

Каждый его шаг отдавался глухим стуком в моих висках. Он шел неимоверно быстро, почти летел над каменными плитами Внутреннего Двора.

Запах крови, гари и страха остался позади, за Лунными Вратами. Здесь, на территории высших старейшин, царила тишина. Никто не преградил нам путь. Ни один дежурный адепт не осмелился выйти из своего павильона, чтобы спросить, кого именно Верховный Жрец несет на своем плече. Его подавляющая аура, разошедшаяся на несколько ли вокруг, служила идеальным щитом, вжимая всё живое в землю.

Я смотрела на безупречно белую ткань его одежд, покрывающую широкую спину, и чувствовала, как под ней перекатываются литые мышцы. В памяти свежо и пугающе вспыхнуло недавнее воспоминание: эти же плечи, исполосованные кровоточащими шрамами от самоистязаний.

«Он обезумел, — билась в голове паническая мысль. — Праведник, чьи убеждения разрушены, страшнее любого демона. Он убьет меня медленно. Выпотрошит мою душу, чтобы доказать самому себе свою чистоту».

Мы миновали подвесные мосты и начали подъем по винтовой лестнице, вырубленной в самой скале. Воздух становился всё более разреженным и обжигающе холодным. Мы приближались к вершине пика Цинлун, к Павильону Одинокой Луны.

Резные двери из железного дерева распахнулись перед ним без единого касания, подчиняясь лишь мысленному приказу, и с глухим стуком захлопнулись за нашей спиной, отсекая нас от остального мира. Щелкнули невидимые замки защитных формаций.

Внутри царил полумрак, разгоняемый лишь тусклым светом единственной жемчужины ночного неба. Пахло густым, тяжелым сандалом и... застарелой кровью. Тем самым запахом, который я уловила в гроте.

Цзян Хаоян не стал церемониться. Он сбросил меня со своего плеча с такой резкостью, словно я была раскаленным углем, прожигающим его плоть.

Я рухнула на пол. Безупречно гладкие плиты из белого нефрита ударили по ребрам, выбив из легких остатки воздуха. Я тихо застонала, свернувшись клубком, не в силах развязать невидимые ледяные путы.

Верховный Жрец стоял надо мной, его грудь тяжело вздымалась. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах... в этих обычно спокойных, светлых глазах сейчас бушевал первобытный хаос.

— Чжэн Хуаньси, — его голос был тихим, но он вибрировал от такой сдерживаемой ярости, что пол под моими щеками мелко задрожал.

Услышать настоящее имя этого тела, в этих священных стенах было сюрреалистично. Предводительница демонов, чье имя пугало империи, валялась на полу в одежде грязной служанки у ног главного праведника Поднебесной.

— Как долго ты упивалась своим обманом? — он сделал шаг ко мне, кончик его белоснежного сапога остановился в цуне от моего лица. — Как долго ты смеялась надо мной, наблюдая, как я...

Он осекся, не в силах продолжить. Он не мог произнести вслух то, что происходило с ним все эти дни. Не мог признать, что сходил с ума от вожделения к той, кого поклялся уничтожить.

Я с трудом приподняла голову, мои волосы, растрепанные и слипшиеся от пота, упали на лицо.

— Я не смеялась, Цзян Хаоян, — прохрипела я, чувствуя вкус собственной крови на искусанных губах, мой голос звучал чуждо. — Мне было не до смеха, когда твои цепные псы из клана Цинъюнь гнали меня по лесам, как зверя. Я искала место, где смогу выжить. Только и всего.

— Выжить? — его губы искривились в жуткой усмешке. — Демон приходит в обитель Верховного Жреца, чтобы выжить? Это звучит как самая нелепая ложь из всех, что рождала бездна. Ты пришла осквернить мой источник! Ты пришла разрушить мой Храм изнутри! Ты...

— Если бы я хотела разрушить твой храм, я бы не драила в нем полы, стирая колени в кровь! — крикнула я, и моя демоническая гордость, наконец, прорвала плотину страха. Мои глаза вспыхнули алым светом сквозь пряди волос. — Я запечатала свою ци! Я позволила твоим жалким послушникам вытирать об меня ноги! Я ела помои! Думаешь, предводительница демонов сделала бы это ради забавы?!

Моя вспышка гнева заставила его замереть. Он смотрел на меня, и в его глазах боролись две сущности: неумолимый судья и мужчина, который слишком близко подошел к краю пропасти.

Он резко опустился на одно колено, хватая меня за подбородок. Его пальцы, холодные как лед, впились в мою челюсть с безжалостной силой, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

— Ты играла мной, — прошептал он, и в его голосе прозвучала такая глубокая горечь, что у меня перехватило дыхание. — Ты видела, как трещит мой разум. Ты позволила мне коснуться тебя... там, в гроте. Ты знала, кто ты, и позволила мне пасть.

— Ты пал сам, Верховный, — выплюнула я слова ему в лицо, игнорируя боль в челюсти. Страх смерти отступил, уступив место отчаянной дерзости. Если мне суждено умереть, я не умру скулящей собакой. — Твои демоны сердца — это твоя вина. Твои подавленные желания. Я ничего не делала, просто дышала рядом с тобой. Если твоя святость настолько хрупка, что ее может разбить одна грязная служанка... грош цена такой святости.

Его зрачки сузились, воздух в павильоне раскалился от его ярости. Я ударила в самую болезненную точку, прямо по его кровоточащему эго.

Он занес руку. Я ожидала пощечины, или удара ци, и закрыла глаза.

Но удара не последовало.

Вместо этого я почувствовала, как его пальцы, сжимавшие мой подбородок, дрогнули. Хватка ослабла, а затем его большой палец медленно, почти судорожно скользнул по моей нижней губе, стирая каплю крови. Это прикосновение обожгло меня сильнее любого огня. В нем было столько извращенной, пугающей нежности, граничащей с безумием, что я вздрогнула и распахнула глаза.

Он смотрел на мои губы, его дыхание стало тяжелым и рваным.

— Ты права, — прошептал он. — Моя святость разбита. И разбила ее ты.

Звон.

Громкий, протяжный звон ритуального колокольчика у ворот Павильона Одинокой Луны разорвал сгустившееся напряжение. За ним последовал второй, третий.

Кто-то из старейшин осмелился подойти к личной обители Жреца.

Цзян Хаоян отдернул руку, словно очнувшись от тяжелого дурмана. Он резко поднялся на ноги, отворачиваясь от меня. Его спина снова стала идеально прямой, но я видела, как напряжены его плечи.

— Ваше Святейшество! — донесся снаружи приглушенный барьером, взволнованный голос Настоятеля Внутреннего Двора. — Простите, что тревожим ваш покой! Но Внешний Двор подвергся нападению! Гули прорвали защиту!

Цзян Хаоян не шевелился, он стоял посреди комнаты, глядя в пустоту.

— Ваше Святейшество! Мы видели, как вы спустились и уничтожили тварей своим божественным мечом! Слава вашему милосердию! Но... старейшины ощутили всплеск чудовищной демонической ци перед вашим появлением. Первородная тьма! Молим вас, скажите... вы нашли источник этой скверны? Вы уничтожили его?

Сердце в моей груди на мгновение остановилось.

Вот он, момент истины.

Всего одно слово Цзян Хаояна. Одно движение руки, снимающее барьер, и сюда ворвутся старейшины с обнаженными мечами. Меня разорвут на части во имя светлого Дао. И он, Верховный Жрец, восстановит свою репутацию, доказав, что его гнев обрушился на предводительницу демонов. Это был его единственный шанс спасти свою душу и очистить карму.

Он медленно повернул голову и посмотрел на меня.

В тусклом свете жемчужины я видела его лицо совершенно четко. В нем больше не было ярости, теперь нем было смирение висельника, который сам надевает петлю себе на шею.

Он знал свой долг, знал законы небес.

Но он смотрел на меня, лежащую на полу в его покоях, связанную его собственной силой, и в его потемневших глазах читалась мысль, от которой моя кровь обратилась в лед:

«Если я отдам ее им, они ее убьют. И я больше никогда ее не увижу».

Цзян Хаоян поднял правую руку и сложил пальцы в мудру передачи голоса. Тонкая нить его ци устремилась сквозь толстые стены павильона наружу.

— Опасности больше нет, — его голос прозвучал над горой холодно и абсолютно бесстрастно. Голос идеального божества, не знающего сомнений. — Всплеск демонической ци был иллюзией. Предсмертным проклятием низших гулей, попытавшихся сымитировать ауру высшего демона, чтобы запугать послушников.

Я перестала дышать.

Он лгал.

Верховный Жрец, чья душа была выкована из хрустальной правды, чье слово было законом для тысяч заклинателей, лгал в лицо своим старейшинам, защищая самую разыскиваемую преступницу Поднебесной.

— Иллюзия? — в голосе Настоятеля послышалось сомнение, но благоговение быстро взяло верх. — Воистину, эти твари коварны! Но ваше божественное зрение не обмануть. А что насчет... служанки из купален? Адепты говорят, вы вынесли чье-то тело...

Цзян Хаоян даже не моргнул.

— Девчонка была мертва. Ее тело было поражено трупным ядом гулей. Я унес ее, чтобы предать очищающему пламени за пределами барьера и не допустить распространения скверны.

Ложь за ложью. Они срывались с его губ легко, словно он готовился к этому всю жизнь. Каждое слово было гвоздем, который он вбивал в крышку гроба своей собственной святости.

— Понял, Ваше Святейшество! Мы немедленно приступим к восстановлению внешнего барьера и очищению площади. Простите за беспокойство!

Шаги за дверью начали удаляться.

Связь оборвалась.

В Павильоне Одинокой Луны повисла тишина, настолько тяжелая, что казалось, ею можно задохнуться.

Цзян Хаоян медленно опустил руку, его пальцы слегка подрагивали. Он смотрел на свои ладони, словно видел на них невидимую кровь — кровь своей убитой совести.

Первый обет. Обет Истины, расколот вдребезги.

Я лежала на полу, не в силах оторвать взгляд от его широкой спины. Ужас, который я испытывала перед смертью, теперь сменился чем-то другим. Непостижимым, пугающим до дрожи.

Он только что уничтожил свою жизнь ради меня.

Но он сделал это не из милосердия и не из светлой любви.

Мужчина медленно повернулся ко мне. Его белые одежды казались саваном, глаза были абсолютно черными, поглотившими весь свет в комнате.

Он подошел и опустился на колени рядом со мной, мое дыхание участилось. Я инстинктивно попыталась отстраниться, но ледяные путы держали слишком крепко.

Цзян Хаоян протянул руку и его пальцы зарылись в мои спутанные, грязные волосы, заставляя запрокинуть голову. Это не было грубо, но в этом жесте сквозило абсолютное, безраздельное право собственности.

— Ты слышала, Чжэн Хуаньси? — прошептал он, склоняясь так низко, что его губы почти касались моего уха, его горячее дыхание обжигало кожу. — Служанка мертва. Предводительница демонов — далеко за северными перевалами. Тебя больше не существует для этого мира. Никто не придет за тобой, никто не спасет тебя и не убьет.

Его вторая рука скользнула по моей шее, ложась на ключицы, прямо над тем местом, где билось мое сердце.

— Отныне ты — мой грех. Мой демон сердца, воплощенный во плоти, — его голос сорвался, превратившись в хриплый, надломленный стон. — И если из-за тебя я променял путь Дао на дорогу в преисподнюю... будь уверена, я заберу тебя с собой на самое дно.

Мужчина не стал меня целовать, не стал бить.

Он просто впился взглядом в мои глаза, и в этой чернильной тьме я увидела свою судьбу. Он запер меня в самой надежной клетке Поднебесной — в покоях святого, ставшего чудовищем.