1937 год. Валенсия.
Отель «Метрополь»,
Calle Xativa, 23
После того, что случилось в Москве, Соколов чистосердечно рассказал жене обо всем, и она оправдала его измену. Она вообще сразу простила его, но Соколову было от этого не легче, он-то чувствовал свою вину. А когда она выступала его адвокатом, испытывал еще большую неловкость.
– Ты ни в чем не виноват, – твердо сказала Мария. – Это все люди с дурным глазом и завистью. Это они. Ты просто наивный идеалист. Они знали, что это может обернуться против тебя.
Он хотел возразить ее абсолютно иррациональной версии, но она оборвала его порыв.
– Ничего больше не говори! Мне ясно, что в наших чекистских главках есть женщины, от которых невозможно отвести глаз. Я знаю, что придумано ошеломляющее зелье, усиливающее влечение мужчины. И если женщина красива, а зелье сильно – устоять невозможно…
Он слушал, соглашался с ее аргументами, но переживал это потом несколько дней. И даже на работе думал, правильно ли поступил. Но все же, взвесив ворох печальных аргументов, твердо сказал себе: «Этой лжи между нами больше нет».
Лжи-то не было, но тень ушедшей беды витала над ними мстительным призраком. И часто Соколов думал об этом, когда наезжал к жене и дочери из Испании в Перпиньян. Гуляя по скверику возле Гранд-отеля, он невольно возвращался к оправдательному приговору жены.
В Валенсии в соседнем с Соколовым номере жил командарм Богомолов – скуластый, с волевым взглядом. Соколов часто встречал его в ресторане и на почтамте: они кивали друг другу, механически приветствуя, но ни о чем, кроме погоды, никогда не говорили, да и не полагалось – генерал был «соседом» и представлял в Валенсии интересы Красной Армии. Единственной фразой, которую за все дни жизни в отеле Соколов услышал от командарма, была местная поговорка: «В Валенсии не ждут, а действуют». Богомолов упрекал ею какого-то своего адъютанта, сидя за соседним столиком, и, чтобы как-то завершить свою мысль, командарм неожиданно обернулся к Соколову и спросил: «А вы что думаете?»
Тот не ответил, а просто пожал плечами: в чужие разборки Соколов никогда не встревал и советов «соседям» не давал.
Богомолов открыто жил со своей испанской переводчицей Мерседес Мантидо. Она часто щеголяла рядом с ним в отлично скроенной кожанке и напоминала революционерок-комиссарш первых лет советской власти. И хотя в личную жизнь генерала Соколов не лез, досье на соседа он отослал в Москву – так полагалось.
И вот в номер Соколова постучал Эйснер.
– Александр Михайлович!
– Ну что там?
Он открыл дверь номера и увидел Эйснера с пакетом в руках.
– Пришла шифрограмма из Москвы. Содержание ее деликатно и должно быть передано вам.
Эйснер сунул Соколову незапечатанный пакет с расшифровкой.
Соколов развернул бумаги и прочел: «Строго секретно. На днях в Москву будет отозван командарм Богомолов. Официально целью его отъезда будет заявлен перевод на другую работу. Постарайтесь, не вызывая его подозрений, отправить за ним до испанской границы группу лиц, которые будут негласно следить за ним и во Франции, а затем в удобный момент передадут наблюдение Семенову и его группе, которые уже в Париже, откуда вместе с генералом отправятся в порт Антверпен, и на корабле „Свирь“ состоится его арест».
Соколов положил телеграмму в ящик стола и вышел в ресторан. Там он и встретил Богомолова, что-то жевавшего в углу. Они кивнули друг другу, и вдруг генерал сам подсел к Соколову за столик, чем сильно удивил.
– Саша, я знаю, что вы много ездите и в курсе всех дел, что тут творятся. Не могли бы вы сказать, с чем связано то, что сейчас за мной наблюдают лица, которых я наблюдать за собой не просил? И потом, вы поймите: у вас тут своя, конечно, специфика, а у нас своя.
– Мы в чужой стране, где достаточно угроз и для вас, и для меня, – успокоил его Соколов. – Вы же понимаете, что враги хотели бы нанести нам урон.
Богомолов со скепсисом и даже презрением выслушал сказанное и вдруг разоткровенничался:
– Вы получаете шифрограммы из Москвы, и я подозреваю, что про меня там что-то есть. Ну ведь так? Да?
– О вас ровным счетом ничего, – пробормотал Соколов.
По взгляду Богомолова он увидел, что командарм ему не поверил, но и не ушел, а стал нервно ерзать на стуле и вдруг, максимально приблизившись к уху Соколова, забормотал:
– Моя Мерседес волнуется – у нее недоброе предчувствие. Я, честно говоря, даже и не знаю, зачем понадобилась такая спешка с моим отъездом, она вносит неразбериху в налаженную работу. Всю ночь голову ломал.
– А я вам завидую, – сдержанно произнес Соколов. – Вы возвращаетесь в Москву. Там наверняка будет что-то интересное предложено. Столько дел еще предстоит сделать…
– Вы серьезно так думаете? А я вот думаю, что нет. Вы вообще читаете наши газеты? Хочу быть с вами откровенным – в Москве происходит что-то непонятное и тревожное. И тут Мерседес, хоть она и не знает наших дел, права, когда говорит мне: «Коля, я боюсь за тебя».
– Я надеюсь на лучшее.
– И ничего вас не тревожит? Вы что, думаете, это обойдет вас стороной? И не только вас, но и вашу жену и вашу дочь? Не надейтесь!
– Послушайте, Николай, я прошу вас не переходить черту. Мои близкие – это моя забота. Думайте о своих.
– Желаю вам спокойных снов!
Богомолов встал из-за стола и удалился. Однако на выходе из ресторана задержался и обернулся на Соколова.
– Я не знаю, что будет, Мерседес, – сказал командарм. – Твое волнение передалось и мне. Я мужчина и военный и, наверное, не должен себя так вести, но не могу понять, почему у меня появилась дрожь в пальцах. Я раньше-то ведь всегда был собран, и на фронте тоже. Там меня ничего не пугало. Но сейчас…
– А Соколов? Что он тебе посоветовал?
– Он себе на уме, и это понятно. Но в его глазах я прочел, что они готовят мне какую-то гадость…
Послышались шуршание, чмоки, потом женское постанывание.
Соколов остановил магнитофонную ленту и сказал Эйснеру:
– Сделайте расшифровку, но в Москву пока не отправляйте. А вот топтунов за Богомоловым пошлите. Пусть проводят его до Парижа, а там передадут Семенову и его людям.
– Семенову? – переспросил испуганно Эйснер. – Вы думаете, командарм больше не вернется?
– Я ничего не думаю и ничего не знаю! – вспылил Соколов. – Будем заниматься каждый своим делом, а не строить гипотезы о том, кто вернется, а кто не вернется.
– Значит, командарма мы больше никогда не увидим? – помрачнел Наум.
– Не паникуйте вы раньше времени. Может, все изменится и ничего не случится.
Эйснер остановился у подоконника и стал нервно постукивать по нему пальцем. Затем раскрыл окно и вдруг резко обернулся к Соколову и прокричал:
– Смотрите!
Соколов подошел к окну и выглянул: он увидел, как у гостиничного подъезда Богомолов прощается с военными советниками, окружившими его. Он что-то говорил Мерседес, обнял ее, но она разрыдалась. Он бросился ее утешать, потом вынул из кармана какой-то конверт, наверное с деньгами, и насильно впихнул в карман ее кожанки. Затем нервно сел в автомобиль и уехал.
Его коллеги из военного аппарата мрачно смотрели вслед удалявшейся машине. Потом они обернулись и все разом взглянули на окно Соколова…
Слова Богомолова заставили Соколова задуматься о своей семье, жившей в Перпиньяне. И хотя в тамошнем уютном отеле было комфортно, хотя в окна их номера был виден романтический сад с римской развалиной, идиллия была невозможна: дочь мучилась суставным ревматизмом и ее приступы сводили супругов с ума, особенно когда температура повышалась до сорока и бешено колотилось сердце. Ее тело сводили судороги, и наступали мгновения беспомощности. Дальше его компетенция не простиралась, а уступала высшим силам.
Девочка оказалась перед лицом медленно надвигавшейся смерти, которая то и дело пыталась досрочно прорваться к своей жертве. Французский врач, которого они вызывали, не делал долгосрочных прогнозов, ссылаясь на то, что в таких случаях все зависит от человека, а болезнь может развиваться очень долго, но неизбежно превратит ребенка в развалину.
– Вы же видите, у девочки непроизвольное подергивание мышц лица, ног и рук, похожее на нервный тик. И все это постепенно приведет к кардиту и полиартриту, а там – к полной неподвижности и пороку сердца, – пророчил ревматолог.
– А что же потом? Когда пройдет недуг? – наседал на него Соколов.
– Вряд ли этот недуг пройдет, так что радуйтесь каждому дню, – откровенно резюмировал врач.
Вот чем жил их тихий мирок, временный приют в захолустной Южной Франции, в двух шагах от сонной Ривьеры.
Когда приезжал Соколов, они все вместе выбирались на пляж и долго шлепали босыми ногами по песку, купались, играли в лаун-теннис – проводили дни скорее как заезжие американцы, так как на людях всегда говорили по-английски.
От Испании Перпиньян отделяли всего двести километров живописного шоссе, летевшего вдоль побережья. Это была дорога в счастье. Хотя размышления о смысле пережитого даже в пути не покидали бойца невидимого фронта.
Даже когда он играл с дочерью в теннис, каждый раз, посылая мяч, Соколов вспоминал погибшую любовницу.
В тот вечер, возвратившись из Франции в свой валенсийский отель, он заперся в кабинете. На столе вздымались стопки бумаг и депеш. Соколова охватила тоска от череды предстоящих дел и всего того, что его, возможно, ждет.
Едва вынув из кипы документов увесистый сургучный пакет с паспортами и другими личными документами погибших интербригадовцев, он тут же отбросил его от себя, отодвинул «ундервуд» и бакелитовый телефонный аппарат, символ вечной тревоги.
Скрестив по-наполеоновски руки, Соколов впился глазами в висевший на стене портрет Сталина.
Вождь вознесся над картой СССР и строго смотрел на хозяина кабинета. Брови кормчего были чуть сведены, в лице проступала жесткость, твердость. Казалось, сам его взгляд говорил: «Я вам ничего не прощу».
Соколову нравилось это фото. Он помнил тот момент, когда на Съезде победителей в Свердловском зале Кремля фотограф из «Огонька» запечатлел вождя и потом подарил Соколову снимок.
Это было особо дорогое фото. Однажды во время приема он подписал его у самого Иосифа Виссарионовича, и там, на другой стороне, были несколько слов синим карандашом, адресованных лично ему: «У вас большевистская школа: никаких уступок врагу! И. Сталин».
Было в нем что-то, что заставляло Соколова смотреть на него с восхищением. Магическая аура окружала и этот гипнотический снимок. Но иногда, заходя в кабинет и вглядываясь в любимую фотографию, Соколов ловил себя на мысли: «Я абсолютно не знаю этого могучего человека и могу только что-то фантазировать о его жизни и действиях. Он подлинный сфинкс…»
Соколов вынул из кармана украденную золотую безделушку, развернул гербовую бумагу с рисунком и поставил божка на стол. Идол был мрачноват. Большеглазый, с руками, протянутыми вдоль тела, и необычными рядами бусинок на груди. Божок стоял на небольшом постаменте и приковывал внимание.
–Тонакатекутли…Так, значит, для тебя убивали детей? Для тебя приносили жертвы, маленький фетиш кровавых дикарей. Но, видно, в истории всегда так будет: где крови нет – не может быть и славы[31].
Соколов разглядывал Бога детей, пытаясь понять, что теперь с ним делать.
Безделушку точно следовало хранить в каком-то тайном месте, в полости, чтобы она жила там своей жизнью и лишь иногда возникала из ниоткуда и приятно щекотала ладонь, напоминая о поступке в старых пороховых погребах.
Соколов повертел вещицу перед глазами. При свете настольной лампы он решил внимательнее рассмотреть небольшое колесико, блестевшее на грани животика фетиша. Он тронул его ободок указательным пальцем и слегка нажал. В теле фигурки открылась дверца. За дверцей, обложенная разноцветными полуистлевшими шнурочками, плотно лежала маленькая золотая призма.
Соколов вынул ее и, повертев, обнаружил в торце выпуклый знак бесконечности. Он решил протереть его от пыли, чтобы получше разглядеть рисунок, но, как только коснулся выпуклого знака пальцем, в комнате стало темно.
«Диверсия на электростанции? – подумал Соколов. – Когда теперь дадут свет?»
Так было и на прошлой неделе, когда диверсанты взорвали подстанцию…
Темень была кромешная. Он и сам был в этом виноват: по его приказу после случая с Богомоловым на окнах повесили непроницаемые гардины. Соколову были неприятны и тягостны расставания у отеля, которые теперь стали традицией и больше напоминали прощание навсегда.
Эйснеру он объяснил это требованием секретности: якобы в домах напротив, за ареной, могли сидеть враги с биноклями и снайперскими винтовками. Никто теперь не должен был видеть, что происходит в его кабинете. Так что в любом случае, когда выключался свет, становилось темно.
Но когда свет вновь вспыхнул, Соколов не поверил своим глазам.
Это было как наваждение.
Он был уже не в комнате вовсе, а стоял перед каменной трехэтажной беседкой со множеством колонн на первом и втором этажах. Беседка была с тремя куполами, в затейливом мавританском стиле, похожа на те, что встречаются в Андалусии и Гранаде. Свет был не яркий, желтый, как в гостиничном номере, а мягкий, почти что восковой.
Монах-капуцин сидел на скамейке, придвинутой к стене беседки, изучая замысловатый макет куба Неккера[32] и сравнивая его с чертежом, лежащим прямо перед ним на мощенном плитами полу беседки. Приставная лестница вела на второй этаж, где боком стоял неизвестный в плаще и шляпе, отороченной страусовыми перьями. Он был похож на карту таро «Король кубков», в раскладе указывающей на то, что он хочет помочь вам или захочет это сделать, если попросить его о помощи. Печальный аристократ наблюдал за погруженной во тьму долиной и горами, похожими на Марронский хребет в Абруццо, в районе Гран-Сассо.
Лицом к Соколову на третьем этаже беседки стояла неизвестная женщина. На ее шее мерцали бусы, голову украшала митра, а силуэт не оставлял сомнения, что это папесса, символизирующая в таро понимание невидимых вещей.
На площадке перед крыльцом беседки услужливый кавалер вел даму с замысловатой двугорбой прической, точь-в-точь графиню Маргариту Тирольскую. Он указывал ей на ступени лестницы, видимо призывая быть осторожной со шлейфом. Кавалер в колпаке с полями был еретиком-катаром[33], как будто с работы Фра Анджелико[34] «Диспут святого Доминика и чудо с книгой».
Время от времени из окон и дверей показывались и исчезали шуты, мошенники, созерцатели. Все персонажи, казалось, были выстроены здесь для какой-то нарочитой сценки или репризы.
Обозрев мизансцену на этажах бельведера, Соколов вдруг заметил, как в маленькой беседке-башенке на третьем этаже из-за спины папессы высунулся еще один тип. Но, едва заметив взгляд Соколова, персонаж шарахнулся прочь и быстро удалился вдоль балконной ограды.
Над крышей здания высоко в небе пылала комета. Она летела навстречу Луне.
Откуда-то шел раздражающий гул, как будто совсем рядом шумел прибой, но моря видно не было, а сам звук напоминал шипение радиопомех. Правда, едва Соколову удалось прислушаться, как он различил отдельные ноты печальной мелодии.
«Где же это я? Сплю ли?» – пронеслось в голове у Соколова.
– Ты в моих владениях, – произнес некто. – Годы я был скрыт от глаз людей и томился одной лишь мыслью, что все, кто верил в меня, все, кто ждал моих наставлений и подсказок, давно уже ушли в мир теней. Теперь же, когда ты освободил меня от скуки вечности, я помогу тебе обрести то, что ты знать не должен.
Фигура из башенки встала перед Соколовым. Это был раскосый индеец в одной набедренной повязке, несколько раз обернутой вокруг тела. Его косы были обмотаны вокруг головы наподобие венка, а сзади болтался небольшой хвостик, похожий на кисточку.
– Индеец? – удивился Соколов.
– Я могу быть любым. Но во мне ты видишь внешность последнего владельца, запечатленную в Изменителе. Это закон аппарата, знак которого ты тронул легкомысленно или мудро и тем самым привел в движение новую череду событий, которые, возможно, и не должны были происходить…
– Мне говорили, безделушка была подарком какому-то королю. Разве не его я должен был бы увидеть?
–Помнится, в Великий четверг перед началом пасхальной мессы король Карл V спросил у кардинала-регента, чего нужно остерегаться, получая таинственные дары язычников, и прелат молвил: «Встречи с дьяволом! Ведь лукавый часто меняет свои маски, являя нам тысячи ликов. Не проявив осторожность и ступив на путь погибели, ты познаешь, чем лоно Авраамово отличается от лона Люцифера». Он еще процитировал Святого Бонавентуру и Боэция, что-то там про юдоль скорби и страдания, но я опускаю эту заумь. Скажу тебе откровенно: при людях кардинал был дьяволофоб, но на деле чернокнижник и похотливый cortejo[35]. А его увещевания монарху – не более чем поза завистливого бесстыдника и интригана. Но правда и в том, что король, провозглашенный Знаменосцем Божьим, магистр ордена Золотого руна, совсем ошалел от чудес мексиканской земли. Ведь хитроумный Кортес принес в дар не только золото, но и невиданных райских птиц, священных ягуаров, мексиканских акробатов и уморительных карликов-лицедеев… Таких щедрых трофеев испанская держава еще не знала. Вот почему и кардинал-регент, и королевский казначей изысканными неправдами, а то и силой пытались отобрать у покорителя Мексики и Юкатана его волшебную мзду. Однако генерал-капитан Кортес был человеком с норовом, коварством и твердостью духа, иначе бы и не сокрушил тьму индейских королевств, в одном из которых в тайнике священной пирамиды до времени был укрыт Изменитель…
– А почему же всемогущий Изменитель не уберег индейцев от конкистадоров? – насторожился Соколов.
– Дни благоденствия усыпили бдительность могучих царей, уже искавших спасения не в мудрых советах Изменителя, а в наваждениях наркотических грибов и злаков.
Соколову показалось, что и его наваждению пора бы закончиться. Он простер перед собой и индейцем руку, желая смахнуть призрачную сцену. Но не тут-то было!
–Ах, ты мне не веришь!– воскликнул индеец.– Но свидетельницами разговора короля Карла и кардинала были фаворитки распутного регента: графиня Тленикс и дуэнья Зоренней. Опасаясь посмертных адских мук, император решил не гневить Творца. Он поручил оставить Изменитель у сопровождавшего аппарат индейского колдуна с рабским клеймом guerra[36] на плече. Живой трофей звали Семь Ножей, потому что он был орудием жертвоприношений, до того как попал в плен к конкистадорам и великодушно не был обезглавлен, как все его же прислужники.
После смерти жреца Изменитель навечно упрятали в катакомбах Золотой казны. Вот почему у меня индейское лицо.
Только здесь Соколов и заметил то самое клеймо guerra на плече жреца и подумал: «Если это так – с кем же в действительности я разговариваю?»
– Всего лишь с проекцией аппарата на реальность, не более, – ответил на его мысль индеец. – Так устроен Изменитель, который своими корнями вплетен в мироздание, а питается с незапамятных времен жизненной силой людей. Я только представительская часть Изменителя. Бельведер, эта видимая тобой беседка, – его внешняя часть. А сам аппарат, хранитель и анализатор всех вариаций для всех времен, состоит из прозрачных маятников и балансиров. Поэтому воспринимай меня только как активную часть ажурного целого.
– А кто тот, похожий на короля, что стоит на втором этаже беседки? – поинтересовался Соколов.
– Ах, этот? Безумный гордец, но отнюдь не король. Это алхимик Арродес. А этажом ниже не папесса, а Ангелита. Время их реинкарнаций придет через тридцать девять лет.
Соколов хотел еще что-то спросить, но индеец не дал ему раскрыть рот, дотронувшись пальцами до его губ.
– Времена благоденствия, увы, закончились. Ты будешь убит в ближайшие дни – посланцы смерти уже рядом, – предрек краснокожий оракул.
– Я в это не верю! Ты это точно знаешь? Но где доказательства? Где они? – возмутился Соколов и сказал сам себе: «Значит, я вижу это во сне».
Индеец поманил его, и они двинулись узким коридором, затем спустились по лестнице, обойдя невысокую каменную ограду, и уже с другой стороны поднялись к двери, которая вела в цоколь бельведера.
Индеец открыл замок и пропустил гостя вперед. Соколов оказался в зале, который делился парными арками на семь частей. Всюду сверкала позолота, а лунный свет проникал через три похожих на иллюминаторы окна. Факелы, укрепленные на колоннах, безбожно чадили. Потолок представлял собой вогнутый купол из ароматного кедрового дерева и был украшен медными звездами. На одной из стен имелись окна с закрытыми ставнями.
Посредине залы на цепях был подвешен огромный медный чан, в котором дрожала и билась на крупные капли лужа ртути.
Индеец дотронулся до чана рукой, и тот стал раскачиваться, а зеркало ртути зарябило. Но рябь оказалась не хаотичной. Она отбросила серебристый бегающий отсвет на ставни только одного из окон комнаты.
– Ты хочешь доказательств? Это в высшей степени справедливо, – заключил индеец. Он отворил ставни, и за ними оказалось окно 724-го номера отеля «Метрополь», где жили важные шишки из Москвы. – Доказательства? Ха! Изменитель имеет любые доказательства! А если нужно, то даже и сверхдоказательства! Они будут в сумке, которую ты завтра увидишь на столе у твоего московского знакомого Семенова, который придет за тобой.
Соколов подошел к окну, рядом с которым действительно стоял стол, на котором лежала сумка.
– О нет, уже не завтра, а послезавтра, – с этими словами индеец оторвал листок с табеля-календаря на столе, сменив 26 на 27 июля.
Он запрокинул голову, а потом опустил подбородок, и Соколов заметил, что его зрачки расширены. Жрец действительно что-то видел в этот момент. Он воздел перед собой правую руку, словно грозя кому-то или маня. От этого жеста Соколова охватила дрожь.
– Убийцы задержались в море из-за шторма, – пояснил одержимый индеец. – И едва не погибли во время налета итальянской авиации с Пальма-де-Майорки. Но решено было окончательно, что теперь корабль в темноте придет в порт Аликанте. А оттуда они приедут уже сюда…
С этими словами индеец резко схватил со стола сумку, вынул из нее пакет и подал Соколову.
– Посмотри в глаза злой истине. Она того стоит.
Соколов надломил сургучи с гербами и начал читать текст: «Строго секретно. Вам необходимо всеми силами усыпить бдительность Соколова. Не скупитесь на комплименты и лесть, чтобы под любым предлогом…» Но буквы вдруг стали расплываться, пакет зашипел, как пороховой порошок, и, вспыхнув, опалил пальцы.
– Не сегодня, – сказал индеец со злорадством ошарашенному Соколову, – но ради таких минут и существует Изменитель.
Огонь схватил рукав Соколова и побежал по пиджаку, от резкой боли он вскрикнул…
И вновь оказался в своей комнате. Он с подозрением взглянул на рукав – тот был цел, а рука невредима.
– Вот до какой усталости может довести преданность делу, – сказал себе Соколов.
Он помнил несколько случаев, когда от перенапряжения сотрудников охватывала мания преследования: им всегда что-то чудилось и мерещилось, что-то тревожило их даже тогда, когда для этого не было причины.
В комнате вновь горел свет, и все казалось таким же, как и до этого видения: на столе была призма со знаком вечности и идол с пустой полостью в животе. Соколов вставил призму в тело фигурки, положил божка в карман пиджака, а сам ушел в соседнюю комнату.
Там его ждали кровать и стоявший в рамке на тумбочке снимок – портрет его жены и дочери…
Конечно, он не поверил своему наваждению.
С чего бы это?
Он посчитал его следствием напряжения последних дней и просто махнул рукой на экзотическую галлюцинацию или видение. Ведь кто был этот индеец? Скорее всего, настоящий призрак, из тех, что живут и сегодня в старых испанских домах. Скорее всего… Скорее…