7 ноября 1977 года.
Кремль. Дворец съездов
Дворец съездов казался Курским вокзалом в час пик. Множество людей в национальных и профессиональных костюмах все подходили и подходили к центральному входу. Какие-то делегации двигались с флагами в руках. В толпе танцевали лезгинку и гопак. То тут, то там звучали гармошка и зурна. Гуцулы шли с огромными горнами, оглашая Кремль утробным гласом Карпат.
Эта почти карнавальная толпа змеей вливалась во дворец, и всем, кто находился в здании, было любопытно, кто же сейчас вынырнет из Троицкой башни и удивит своим костюмом или танцем, песней или выправкой.
Кто были эти люди – взаправдашние танцоры и певцы? Что за далекий край прислал их в самое сердце мирового коммунизма? Кто проложил их путь во Дворец съездов и вселял радость в их открытые лица?
В этой самой толпе оказался и дон Балтасар. При таком раскладе ему следовало бы нарядиться танцором фламенко или арагонской хоты, но он был в обычном костюме и мечтал пройти в зал незамеченным. Однако при входе во дворец его окружили старые знакомые.
– Ба, а вот и дон Балтасар!
Испанец оглянулся и, обнаружив своих земляков Эухенио и Санта-Круса, решил пояснить очевидное.
– Пришел вот на оперу…
–Говорят, что «Красный Октябрь» – шедевр Инцкирвели. Его даже сравнивают с «Волочаевскими днями» Ивана Дзержинского[59], – стал нахваливать постановку Эухенио.
– «Одно из величайших творений нашего времени» – так по крайней мере написала «Правда», – раскрыв газету, процитировал Санта-Крус. – И неизвестно, сотворит ли в будущем человеческий гений хоть что-нибудь подобное.
– Не удивлюсь, если так. Ведь Инцкирвели еще при Сталине начинал. Это будет настоящий праздник искусства, – соглашался Балтасар.
– А на банкет не останешься? – спросил Эухенио.
– Конечно, останусь.
– Мне по большому секрету сказали, что будут лучшие сталинские вина: хванчкара, мукузани, «Алазанская долина», киндзмараули, кахетинское номерное. А для ветеранов кое-что из испанских… – стал выдавать банкетные тайны Эухенио.
– Неужели риоха? – глаза дона Балтасара загорелись.
– Ну да! И балык, и стерлядь, и черная икорка! Пей, гуляй, веселись!
– А я вот на банкет не пойду, – сказал Санта-Крус, – что-то печень шалит. Просто сяду в партере и приготовлюсь к этому важному зрелищу.
– Нам больше достанется! – весело крикнул Эухенио.
Все старые знакомые Балтасара сползлись в тот день во дворец. Тут были и те, с кем он покидал Испанию, и те, кого встречал на дорогах России, и всякие тайные люди, которые где-то проплывали сквозь его судьбу, задевая его бортами, кормой, а то и израненным брюхом.
Эухенио принадлежал и к тем и к другим. Он не был сталинским волком, как Балтасар, но был сталинским шакалом. Политическая зоология наделила его совсем другими повадками. Начетчик и фарисей, Эухенио хорошо знал свое место на древе политической эволюции. В принципе уступчивый и заискивающий, временами он был невыносим и считался в своем кругу редкостным мудаком. А Санта-Крус вообще держался особняком и лишь иногда появлялся на цэковских раутах и юбилеях.
Для Балтасара же любой московский земляк был почти братом, поэтому, зная характер Эухенио, он тем не менее очень тепло обнял его и сказал:
– Как же давно не виделись! Скучаю по всем.
– Негоже нам, старикам, забывать друг друга, – согласился Эухенио. – Ведь столько крови мы пролили на далекой родине. Столько мостов сожгли.
Неожиданно мимо дона Балтасара прошмыгнул тот самый Фитиль, что приходил в гости. И тут только слепой не заметил бы, что Эухенио чуть-чуть изменился в лице.
– Тебе знаком этот человек, что прошел сейчас рядом?
– Нет. Не знаю я, кто это! – отмахнулся Эухенио.
Во дворце было многолюдно, и потому Эухенио то и дело раздавал рукопожатия. Один из тузов, невероятно раздобревший и оплывший до размеров какого-нибудь Вия, поздоровался с ним и сказал:
– А что же к нам на Старую площадь, в международный отдел не захаживаете? Там у нас для вас столько предложений! Такие идеи являются! Тут, знаете, не один час говорить! Не один час! Есть и совсем запредельные темы.
Эухенио расплылся в блаженной улыбке. Он что-то пролепетал про загруженность работой в испанской компартии и борьбу не на жизнь, а на смерть. Ему доставляло удовольствие, что говорили именно с ним, а не с Балтасаром. Он чувствовал свою значительность и всем своим видом показывал, каких высот достиг.
А собеседник, проникшись всей этой чепухой, блаженно произнес:
– Говорят, опера-то гениальная! Ведь то, что свершил за свою светлую жизнь Владимир Ильич Ленин, то, что свершают миллионы последователей его дела, – это, товарищ Эухенио, не на сто лет даже, это на века и тысячелетия!
– А может быть, даже и на миллионы лет, – завелся Эухенио.
– Через миллион лет у него яйца окаменеют, как у динозавра, – услышал Балтасар за спиной и сразу понял, что это Толик.
– Это ты про кого? – встрепенулся Эухенио.
– Не про того, про кого вы подумали, – уточнил Толик.
Балтасар обернулся и, злобно посмотрев на зятя, спросил:
– А ты как сюда попал?
– По удостоверению журнала «Театр», эта ксива – вездеход, – пояснил Толик. – Да к тому же я обещал исполнителю партии Ленина Артуру Рэйзену, что приду к нему в гримерную после всего этого…
– Чего этого? – насторожился Эухенио.
– Этого вдохновенного музыкального праздника самого человечного человека, – раздраженно съязвил Толик.
Балтасар хотел спросить Эухенио про личность человека со Старой площади, но тут, сопровождаемый охраной и свитой, к ним подошел сам Брежнев. Он был в маршальском кителе телесненького розоватого цвета, отчего издали казалось, что форма сшита из человеческой кожи.
Испанец вспомнил, что именно в розовый цвет зять выкрасил мундир на портрете генсека.
Вся левая часть груди Леонида Ильича была бронирована планками орденов, а три звезды Героя Советского Союза висели почти на плече. На узле черного галстука мерцала бриллиантами маршальская звезда. Генсек был похож на шагающий надувной матрас. Он что-то рокотал себе под нос, так что казалось, что вставленный ему в горло ниппель потихоньку спускает воздух и старик сдувается. От того ли, что он действительно «прохудился», или от вечного спуска воздуха Леонид Ильич как-то безвольно смотрел по сторонам. Найдя взглядом Балтасара, блаженно улыбаясь, он ткнул пальцем в испанца и сказал:
– А я вас помню – вы же были с товарищем Долорес Ибалури.
–Ибаррури[60], – подсказал вынырнувший референт.
– Да, правда был, – согласился дон Балтасар.
Брежнев обнял Балтасара и поцеловал в губы с таким каким-то сильным чмоком, что дон Балтасар покрылся мурашками.
– А давай еще! – сказал Брежнев и вновь поцеловал дона Балтасара. – Помнишь Ибалури? Вот это баба! – обернулся Брежнев к референтам и добавил с блаженством: – Мы с ней тут на Восьмое марта выпили и закусили! И как все вместе взяли и запели… Да так запели, что остановиться не могли.
У Брежнева навернулась слеза. Он с укором покосился на свою свиту, и его охватила истерика, а все присутствующие почувствовали себя неловко. Еле-еле собравшись с духом, Леонид Ильич буквально выпалил:
– Какие мы раньше песни пели, товарищи! Какие песни! – и, утирая платком слезы, побрел к дверям правительственной ложи, сопровождаемый охраной.
– А где же твоя Кармен? – услышал Толик вопрос однорукого Эухенио.
– Послушайте, Эухенио, а почему вас, собственно, интересуют обстоятельства моей личной жизни? Почему, когда я с кем-либо говорю, вы обязательно возникаете рядом и делаете вид, что совсем не слушаете, о чем мы ведем беседу?
– Анатолий, сегодня ты появился рядом с нами и встрял в наш разговор. У тебя мания преследования, сходи к врачу…
– Эухенио! С врачами у меня все в порядке, я раз в год прохожу диспансеризацию и даже баканализ на всякий случай сдаю! И вам бы тоже его не мешало бы сдать. Какой у вас там паразит внутри ворочается – вот что хотелось бы узнать!
– Там все давно чисто! – сказал Эухенио. – Ну а где ты сейчас работаешь?
–Хорошо, я отвечу и на этот ваш вопрос. Полагаю, вы считаете, что отвечать я вам обязан. Но на этот раз свою обязанность я свяжу и с вашей. Итак, встречный вопрос: Эухенио, вы вообще свои слова мне говорите? Или кто-то вас научил? Вы без суфлера что-нибудь из себя представляете? Или, возможно, вы действительно озвучиваете мысли того паразита, что живет у вас в прямой кишке?
Эухенио помрачнел, затрясся и стал превращаться в маленького неказистого человечка.
Толик знал, где у старика больное место. И с наслаждением нажал на него.
– А что, кстати, произошло с вашей рукой? Отвечайте! – настаивал Толик.
Эухенио был в состоянии, близком к обмороку. Дело в том, что, с тех пор как старику оторвало руку под Мадридом, он не мог вспоминать этого без психического срыва и поствоенного синдрома, который так и не прошел за те годы, что он отшакалил в Москве.
По правде сказать, и у Толика были неприятности с руками. Когда в 1947 году его родителей посадили, тетка переписала Толику дату рождения, доказала в НКГБ, что он не сын своего отца, и тем спасла ему жизнь, иначе бы его отправили в спецдетдом. Но на всех фотографиях, где его держали либо мать, либо отец, тетка отрезала их фигуры. Так он и запомнил самого себя в детстве – улетающего к потолку с помощью отрезанных рук.
– А чьи это руки? – как-то спросил он тетку.
– Да неизвестно кого, – отмахнулась она.
Другое дело Эухенио. Казнили не его, а его руку.
Она лежала где-то в братской могиле на окраине занятого франкистами Мадрида. Лежала не по своей воле. А по воле обстоятельств, которых Эухенио стыдился. Он проявил малодушие и оставил свою колонну. Но за это не пострадал, а удостоился лишь временного презрения товарищей. Очередь из итальянского автомата отсекла его руку, когда он показал спину врагу.
И вот теперь Эухенио интересовали моменты из личной жизни Толика!
Толик выпалил со злостью:
–Итак, вы хотели узнать, где моя жена? Там же, где и жена Рамона Меркадера[61], и это не КГБ, это Пятницкая, 25!
В глазах Эухенио вспыхнула ненависть.
Он презирал и искренне ненавидел таких, как Толик.
А Толик – таких, как Эухенио.
Но едва этот разговор закончился, Толик увидел, что к дону Балтасару подошла актриса Павлова. Тесть сразу стал серьезен. Она что-то стала выговаривать ему, а он кивал, соглашаясь, и даже сказал фразу, которую Толик расслышал отчетливо: «Святой Фирмин[62] погиб, но не отрекся от своей веры. Так чем я хуже него?»
Но как только зять направился к ним и это заметил дон Балтасар, разговор закончился и они уставились на журналиста.
– Это муж моей дочери, Анатолий, – пояснил дон Балтасар Павловой.
– Я его знаю, этого котика. Читала даже что-то про себя, – сказала та и сама представилась: – Изольда Паисьевна.
– Я смотрел ваши фильмы…
– Очень любезно, но, впрочем, котик, сегодня мы будем внимать звукам революции. Я ведь помню все, что они сейчас начнут нам показывать! – завелась Павлова. – Я хочу вам сказать…
В это время заиграла дагестанская музыка и гости ринулись фотографироваться с румяным поэтом Расулом Гамзатовым.
– Идитэ ко мнэ всэ! Всэ идитэ! – призывал горец и испанцев тоже.
– Ко мне, упыри! Ко мне, вурдалаки! – нарочито громко произнес Толик.
А над залом полетело по громкоговорителям: «Республиканский комитет коммунистической партии Дагестана приветствует коммунистов героической Анголы!», «Ударники-пастухи из Тувинской АССР шлют пламенный привет расточникам-ханинговальщикам Советской Латвии!», «Камчадальские косторезы приветствуют стахановцев-ударников по сбору морошки из Мурманской области!».
Толик пришел к служебному входу у сцены и хотел было пройти в гримерную к Рэйзену, но стоявший тут же комитетчик преградил дорогу:
– Сейчас не получится, но у вас есть возможность позвонить.
Охранник указал на настенный телефон. Толик набрал номер гримерки.
– А, это ты? – услышал он голос Артура. – Я сейчас хожу в гриме по закулисью и настраиваю себя на ленинский драматический экстаз, так что, пожалуй, толком потолковать не получится, но я жду твоей оценки. Мне это важно, так что появись после занавеса…
Толик еле протиснулся на свое место в партере, рядом с каким-то бодреньким мужиком, на лацкане комбинезона которого блестел орден «Знак почета». На кресле, указанном в билете, лежала авоська с хрусталем.
– Так это ваше место? А я думал: не придут. У меня в сумке посуда хрустальная, мне ее дали вместе с орденом. У нас в Мокшанске такой красоты, что у вас в Москве, нет и доярам такого не дают… – сказал мужичок.
Лицо этого провинциала было сугубо мрачным. На дояра он походил меньше всего, а больше всего – на какого-нибудь адепта темной религии: очень смуглый, с погубленным то ли ударом молота, то ли даже ножом носом.
– Вы спрашиваете, что с моим носом? Я получил увечье в схватке с рецидивистом, бежавшим из мордовских лагерей. Бандюга хотел спалить коровник, но я не дал ему совершить злодеяние. Я люблю свой скот и никому бы не позволил его уничтожать. Так вот, этот гад с размаху грохнул меня по лицу педалью от акселератора и срубил часть носа. Но я был так разъярен, что и не понял, что произошло. В ответ я проткнул его монтировкой насквозь, пригвоздив к стене коровника. Потом выдрал клок ваты из фуфайки и, залепив им свою носовую пробоину, позвонил в ментовку. О моем подвиге проинформирован лично Леонид Ильич, он-то и распорядился наградить меня по высшему разряду. И теперь все в Мокшанске знают Кирьяна Жупахина, так что будем знакомы.
Мокшанец протянул руку.
– Знаете, уважаемый Кирьян, я пришел слушать оперу и надеюсь, вы не будете мне мешать наслаждаться пением.
– Думаю, опера хорошая: будет что рассказать моим мокшанцам. Они меня теребунькали, когда уезжал в Москву: просили, чтобы я им что-то рассказал интересненькое. И я им всегда рассказываю. Тут у вас удивительно… Вы зря волнуетесь про мой нос, мне сделают его в Институте красоты, туда уже звонил сам Брежнев…
Толик кивнул, но всем своим видом показывал, что поддерживать разговор не намерен.
Мокшанец задвинул ногой вещички под свое кресло и притих.
Но вот началась увертюра, затем раздвинулся занавес и из полутьмы возник контур военного корабля. На его фоне амфитеатром в три яруса стояли матросы. Хор затянул увертюру, а сидевший в партере Толик обратил внимание, что его тесть и Павлова оказались в одной ложе. Толик заметил и другое – Фитиль, приходивший к ним в гости, был в соседней с тестем ложе и сидел, пододвинувшись к смежной стене.
В этот момент матросы хора подняли винтовки, нацелили их в невидимого врага, а затем дружно затянули: Смерть за смерть! Всем, всем смерть!
«Аврора» накроет залпом спящих буржуев!
Смерть, смерть, смерть!
Всем, всем, всем!
На сцене стала разыгрываться какая-то замысловатая пантомима, изображавшая шпиков, преследующих Ленина.
Иногда, когда преследователи уже должны были настигнуть вождя, он смело поворачивался к ним и, пока они оторопело смотрели на него, пел:
Нет, вам меня не поймать! О нет!
Я не упущу свой величайший исторический жребий!
А вы только тени прошлого!
И уже абсолютно ясно, что я обречен на победу историческим материализмом!
О, это ощущение близкого триумфа!
Его ни с чем не сравнить!
Попробуйте, вы слышите, попробуйте поймать меня!
А-ха-ха-ха-ха!
Не выйдет!
Для вас я неуязвим!
На этих словах Ленин продолжил залихватский бег от ищеек Керенского.
Когда в зале на мгновение повисла тишина и Толик взглянул на правительственную ложу, раздался голос генерального секретаря:
– Я знаю, это Ленин. Но кто эти люди?
– Это враги, которые за ним бегут, Леонид Ильич, – ответил кто-то из-за спины генсека.
– Я на врагов смотреть не хочу!
Но вот сцена поменялась, и всем знатокам Краткого курса истории партии стало очевидно, что действие переместилось в думский зал Таврического дворца, когда после Февральской революции партии обсуждали будущее страны.
На трибуне баритон, исполнявший роль подлого меньшевика, пропел:
– В настоящий момент в России нет политической партии, которая говорила бы: «Дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место. Такой партии в России нет!»
Установилась пауза, и даже зрительный зал замер, уже зная, что сейчас будет. Триумфальная увертюра с литаврами предупредила, что сейчас появится главный герой легенды. И действительно, в концовке оркестровки из самой гущи сидевших на сцене нарочито упитанных деятелей буржуазных партий выскочил Рэйзен в гриме Ленина и, сделав откровенно жабью гримасу, пропел центральным басом: «Неправда-а-а-а-а! Есть такая партия-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!»
И когда на последней ноте бас все ж поперхнулся, весь зал Дворца съездов дружно вскочил и принялся скандировать: «Ленин, партия, коммунизм! Ленин, партия, коммунизм!»
Пришлось встать и Толику, так как его буквально подхватили под локти соседи. Зал ревел и грохотал от оваций. Все обернулись к правительственной ложе – там уже встал Брежнев. Он принялся неуклюже кланяться и махать рукой зрителям.
Толпу охватило неистовство, да такое, что находившийся рядом с Толиком Кирьян из Мокшанска неожиданно раскрыл рот, на губах мужика появилась пена, он рухнул на пол и забился в эпилептическом припадке, размолотив ногами свой хрустальный сервиз. К падучему тут же подбежали мускулистые ребята и попытались вынести его из зала, хотя парень бился яростно, шарахаясь из стороны в сторону.
Наблюдая эту сцену, Толик только и смог сказать: «Прощай, мокшанец!»
Но вот на сцене уже матросы с автоматами ППШ и убегающие немецкие солдаты. Это началась сцена сна Брежнева, о которой Толика предупредил Инцкирвели.
– Кто это? – опять послышался на весь зал вопрос Брежнева из правительственной ложи.
– Это вы, Леонид Ильич.
– Да, это действительно я. Но ведь я же сейчас здесь, в ложе. Как такое может быть?
– Это же спектакль, Леонид Ильич, – растолковывали генсеку происходящее. – Сейчас вы действительно в ложе, но тогда, на Малой земле, где шли бои с вермахтом, вы спали в землянке.
– Но ведь это вправду я, – продолжал настаивать генсек…
– В опере изображен ваш сон, Леонид Ильич, который вы рассказали мне год назад, а я пересказал его автору либретто, и он сам предложил внести его в финал оперы, потому что вы самый гениальный человек на земле.
– А это кто? – продолжал выспрашивать Брежнев.
– Это же Ленин! Помните вашу встречу с ним во сне? Помните, как он сказал вам тогда: «Я вечен»? Ведь все было именно так, – опять пояснял спутник Брежнева. – Смотрите внимательнее: сейчас он подойдет и обнимет вас…
Все, что рассказал когда-то Инцкирвели, сбылось, и в финале арии Ленина из сна Брежнева раздался голос диктора Центрального телевидения: «Внимание, товарищи! Пророческие слова Владимира Ильича Ленина, сказанные им во сне Леонида Ильича Брежнева на Малой земле и вошедшие в последнее собрание его сочинений, полностью сбываются! Сегодня Генеральный секретарь ЦК КПСС будет награжден четвертой звездой Героя Советского Союза!»
Все зрители в зале встали и принялись дружно аплодировать Брежневу. В правительственную ложу, где он наблюдал оперу, вошли знаменосцы и члены ЦК и Политбюро и стали награждать вождя, а зал принялся скандировать: «Брежнев! Брежнев! Брежнев!»
В возникшей паузе Леонид Ильич вдруг сказал:
– Постойте, но ведь я сейчас должен уйти со сцены, да и Владимир Ильич тоже…
Все снова обернулись на сцену, и голос разъясняющего прокричал актерам:
– Владимир Ильич и Леонид Ильич, уходите со сцены. Спектакль окончен.
В фойе Толик увидел Инцкирвели и хотел было ретироваться в сторону служебного хода, смешаться с толпой, но было поздно: композитор двинулся к нему. Толик протянул ему руку.
– Поздравляю! Я видел оперу!
– Не сомневаюсь, раз вы здесь! Кажется, все получилось именно так, как задумывалось, – грустно проговорил Инцкирвели и вдруг поинтересовался: – А вам действительно понравилась постановка?
– Да, – сказал Толик совершенно упавшим голосом, – понравилась.
– Само собой, там много было разного, – стал развивать тему композитор. – И кое-что следовало бы чуть-чуть поправить. Но в целом… Просто здорово. Настоящее зрелище. И даже сон Леонида Ильича многое добавил, сделал историю глубже и многослойнее. Зря я переживал. Да и вы, наверное, поняли, что были излишне критичны. Но это свойство молодости. Вы видели, люди в зале были просто ошеломлены! Какая экзальтация охватила их. Ради этого мы, творцы, и живем!
– Мой сосед даже бился в конвульсиях, – сообщил Толик.
– Вот! Природу-то не обманешь. Я приглашал и Эдисона, но он почему-то не пришел. Наверное, заболел. Так ведь бывает, когда у коллеги удачная постановка, а собрат по цеху берет и не приходит. Вот и думай тут что хочешь. Так, значит, вам действительно понравилось?
– Ну да, – вяло подтвердил Толик.
– Завтра будет еще спектакль. Правда, Леонид Ильич уже не придет, – с сожалением сказал Инцкирвели.
– Да, без него постановка много потеряет, – грустно проговорил Толик.
– А вы тогда сомневались и меня укоряли, а ведь в результате-то успех. И какой успех! Ошеломительный!
– Вано Георгиевич!
Толик услышал за спиной знакомый голос. Обернувшись, он увидел Кике.
– А вы, я вижу, уже даете интервью нашему сотруднику! – прокричал восхищенный главред и обнял Инцкирвели. – Это гениально! Собрать в одной опере и Ленина, и Леонида Ильича! Здорово, что вы так придумали! Замысел подавляет своей монументальностью. Всей редакции расскажу об этом триумфе. Дерзко и гениально! Хотя я многого ждал, но тут прямо обомлел!
– Ну а что мы тут, в фойе, это все обсуждаем, пойдемте, милый мой Кике, в ресторан и уж там-то дадим волю вашему восхищению, – предложил Инцкирвели. – Под водочку и севрюгу слушать комплименты, поди, приятнее?
Пока Толик общался с Инцкирвели, в банкетном зале под самой крышей Дворца съездов разворачивался последний акт октябрьских торжеств. Здесь собрались те, кто должен был чествовать почетных гостей юбилея, среди которых и дон Балтасар, и Изольда Павлова. По всему пространству зала стройными линиями выстроились столы со скатертями, спускавшимися до пола. На столах уже стояла богатая закуска из белорыбицы, черной и красной икры. Ими были обложены жирнющие фазаны, запеченные с яблоками, возвышавшиеся в центре каждого стола. На отдельных столиках у стены в раскрытых металлических боксах лежали белые грибы в сметане огратен, медальоны из дичи в соусе пуаврад, стерлядка, запеченная в шампанском, нельма в белом вине, шашлычок из мяса двухнедельных ягнят, индейка с галантином и студень из бараньих язычков. На отдельных столах стояли батареи «Посольской» водки, «Советского» шампанского, грузинских полусладких и испанских сухих вин.
Словом, это был не прием, а настоящий кремлевский пир.
Но прежде, чем начался новый виток торжества, на невысокую эстраду вышел представительный седоватый мужчина, тот самый, который еще недавно разъяснял Брежневу смысл происходящего на сцене.
Он оглядел собравшихся, щурясь так, как капитан большого корабля вглядывается в широкое море, и сказал:
– Товарищи! От имени ЦК партии, от имени всех членов Политбюро я приветствую вас здесь, в сердце нашей столицы, в городе, где покоится прах нашего с вами Ленина, самого великого человека на земле, имя которого вечно, а может быть, и более того. Значительно более! Это давно доказали наши ученые. Да вы и сами это знаете. Мне особенно приятно это говорить в тот момент, когда вы увидели величайшую постановку нашего времени, в которой был освещен малоизвестный, но очень значительный эпизод из сна Леонида Ильича Брежнева, связанный с именем Ленина.
Вся Москва сегодня в алых стягах и транспарантах! В алых бантах и плакатах, славящих революцию. Сегодня я шел по улице 25 Октября[63], и десятки транспарантов с правописанием еще царской России напомнили о великой дате.
Все мы с вами любим алый цвет. Он о многом нам всем напоминает. Об очень многом! И прежде всего о патетике тех славных дней и крови, которая стала для нас символом победы и величия наших завоеваний. Кровь скрепляет более, чем что-либо. Именно кровь.
Великие титаны Возрождения творили в эпоху, когда во Флоренции правили тираны Медичи, а в Мадриде царствовала инквизиция. Тогда кровь была не дороже пыли! Но разве об этом вспоминаем мы сейчас, а не о высоком предназначенье искусства и моральных эталонах? Высокое нуждается в крови. Только кровь способна пробудить истинные чувства. Только кровь. И те, кто этой кровью скреплены, никогда не забудут трудные дороги нашей истории, ее назидательный пафос, священную дидактику эпохи титанов! С праздником, друзья! С Октябрем!
Потом к этому мужчине стали подходить по очереди приглашенные, и он им вручал красные бархатные коробочки. Подошла очередь дона Балтасара.
– Благодарю за службу Родине, – сказал седой и протянул дону Балтасару коробку.
Испанец тут же раскрыл ее и увидел золотые памятные часы.
– Носите на здоровье, – сказал седой.
– А что с Кубой? – тихо, но отчетливо спросил его Балтасар.
– А я не знаю. Они что-то решили. А что решили, мне не сказали.
– Но я ведь передал, и вы обещали, и потом тот, который от вас приходил, он тоже обещал, – пробормотал дон Балтасар. – Разве это не ваш человек?
Но седой как-то разволновался и знаком показал, что говорить больше не стоит.