1937 год. Валенсия.
Carrer de Xativa, 23. «Метрополь»
В конце тридцатых годов отель «Метрополь» был лучшим в Валенсии. Фасад смотрел на арену для боя быков, а из люксов седьмого этажа с помощью бинокля можно было даже наблюдать бои быков на соседней арене. В каждом номере имелась ванная. Ресторанный оркестр устраивал по воскресеньям вечера танго и пасодобля. А еще тут имелись брассерия и коктелерия, гриль-рум и, конечно, зимний сад, который летом охлаждался искусственным льдом. В этом-то саду и уединился Соколов перед важным делом, на которое никак не мог решиться.
Он похитил у Эйснера дубликат ключа от 724-го номера, где поселился Семенов, и собирался установить истину, устроив там тайный обыск. Времени было в обрез: надо было уложиться в двадцать минут, чтобы вернуть дубликат в ключницу Эйснера до его возвращения из Альбасете. Тот позвонил откуда-то по дороге и сообщил, что из-за спустившегося колеса опоздает на их встречу на эти самые двадцать минут. Соколов мог просто взять этот ключ у Эйснера, но тогда того пришлось бы посвящать в часть тайны, а это было уже слишком.
«А что, если я схожу с ума и этот индеец – фантом и результат мании преследования на почве жестких событий последних дней?» – вот о чем думал Соколов в ту минуту. По сути, попасть в этот номер ему нужно было с двумя целями. Первая очевидная: удостовериться, что индеец реален. Вторая, если он реален: не обманул ли он его? Оба эти вопроса могли быть разрешены только вскрытием секретной вализы.
Соколов покинул зимний сад и, спустившись по лестнице, остановился на пороге 724-го номера, где жил Семенов.
Он вошел в номер и увидел сумку.
Несомненно, это была та самая сумка, которую показал индеец в раскрытом окне!
Она небрежно лежала на столе. Точнее, это была не сумка, а матерчатая вализа цвета хаки, какие возят дипкурьеры.
Поборов нервный трепет, Соколов подошел к столу, открыл вализу и выдернул бумажный угол документа, смотревшего на него. Конверт был уже вскрыт, и, следовательно, Семенов прочел письмо еще вчера, до того, как они встретились в ресторане.
На лицевой стороне не было имени адресата, только фиолетовый штемпель предупреждал: «Строго секретно. По прочтении уничтожить».
Открыв конверт, Соколов вынул единственный листок, содержавший короткий напечатанный на машинке текст.
«Строго секретно. Вам необходимо всеми силами усыпить бдительность Соколова. Не скупитесь на комплименты и лесть, чтобы под любым предлогом, когда придет условленная телеграмма, заставить его отправиться с семьей во Францию, а оттуда на борт корабля „Свирь“, который будет ждать в порту Антверпена. Там в каюте парохода два ваших ответственных сотрудника должны будут на глазах Соколова молотками размозжить головы его жены и дочери. А затем убить и его. После инспирируйте автомобильную катастрофу и выбросите всех на шоссе недалеко от порта с измордованными до неузнаваемости лицами. Таким образом, Соколов будет проучен за небрежность в выполнении задания, непоследовательность и тайные симпатии к врагам, а другие находящиеся под подозрением ничего не почувствуют и не смогут уйти от заслуженной кары.
Иван Васильевич».
Соколов был ошеломлен прочитанным. Он не мог поверить, что его участь с этого момента решена и даже весь его род будет уничтожен по-средневековому хладнокровно. Вина его мотивировалась скупо, и, видимо, не она сама была причиной предстоящей жесточайшей экзекуции. Тут было что-то еще, похожее на священную жертву, искупление родового проклятия жестоким убийством с последующим забвением. При этом самой расправе придавался характер назидательности, адресатом которой могли быть только его коллеги и очень узкий круг посвященных. Для всех же остальных, кто узнает об убитых с обезображенными лицами, они будут просто анонимными жертвами безбрежного потока жизни, в котором иногда происходят и совершенно случайные события.
Справившись с чувствами, он положил послание в конверт, конверт в вализу, а ключ от 724-го отнес в ящик Эйснера в комнате для секретчиков.
Только теперь Соколов и осознал, что индеец реален, что он не часть психоза, а видимая часть механизма Изменителя.
Соколов закрыл изнутри дверь своего номера и впал в оцепенение. Однако как только оно прошло, вынул из потайного кармана пиджака, висевшего в шкафу, фетиш, служивший футляром Изменителя, отворил дверцу в животе идола, извлек призму и дотронулся до выпуклого знака бесконечности.
Тут же погас свет и, как и в первый раз, вокруг проступили очертания балюстрады с трехэтажной беседкой. Но сейчас она была пуста. Только на скамейке, придвинутой к стене беседки, как прежде, сидел капуцин, изучал макет геометрической фигуры и сравнивал его с чертежом, лежавшим на полу. Точно так же, как и прежде, здесь была ночь, светила луна. А вот комета в небе пульсировала ярче. Она, словно маяк, тревожно мерцала через равные промежутки.
Капуцин встал и подошел к Соколову. На лице монаха была написана жалость. Он сочувственно покачал головой и вдруг сказал:
– Существует достоверная легенда, что где-то там, в самой сердцевине Млечного Пути, горят ясным огнем белые звезды. Вокруг них кружатся целые ожерелья голубых планет, покрытых плантациями жизни. Во глубине времен, на самом дне седой вечности жильцы благословенных земель придумали лучшее спасение от судьбы – чудеснейший Изменитель. Он сообщает жестокие истины, без которых не выжить, и указует путь спасения для очнувшихся от напрасных чар пошлого бытия. Аминь!
Монах поднял указательный палец правой руки и словно бы погрозил им.
Но едва на лестнице появился индеец, капуцин, спрятав в рукава своего балахона руки, нырнув под балюстраду, исчез.
– Что он тебе сказал? – поинтересовался спустившийся майянец.
– Какую-то легенду, – ответил Соколов. – А кто он?
– Он персонаж из будущего, вышедший преждевременно. К сожалению, даже Изменитель недостаточно совершенен. У него бывают ничтожнейшие сбои, когда из-за вращения Земли межпространственный ключ смещается всего лишь на тысячную долю градуса. Тогда персоны из будущего выныривают откуда угодно. Их всех я даже не знаю, но мне знаком Капуцин, Двуликий Янус – редчайший вид сиамских близнецов, и некто Математик, решивший задачу квадратуры круга. Последний очень назойлив и беспринципен. Но никого из них удалить невозможно. Они зацепились за какие-то точки прошлого и будущего, и теперь поток частиц без конца выносит их на ступени божественного бельведера.
– А разве Изменитель не плывет по реке будущего, если он знает все ходы наперед? Разве ты не можешь подгадать их «выныривание»? – удивился Соколов.
–Теоретически Изменитель плывет, а практически он стоит, так как в вечности движения нет. Но возможно передвижение пазлов, точно так же, как в И-Цзин или маджонге. Изменяется только положение картинок, количество которых всегда одинаково. Так что время и пространство вторичны по отношению к комбинации символов.
Принцип работы Изменителя мудрен и основан на рекурсии Георга Кантора[47] и теории множества с числом элементов чуть больше бесконечности, без которых аппарат был бы похож на швейную машинку, потому что величайшим множеством бесконечности является сам Бог, если он есть.
Чтобы оживлять программу Изменителя, Создатели использовали и мудреные фракталы Бенуа Мандельброта[48], и принципы самоорганизующихся систем, имеющихся и в природе,– символы солнца, пуповины и жизненного пути. Пригодились идеи из «Комбинаторики» Лейбница[49] и «Геомантии» Хьюго Сантальского[50]. Ко всему прочему, все существа, что бегают и стоят в пределах беседки, непрестанно конструируют заклинания на енохианском языке, которому их научили псевдоангелы. Эта речь обладает огромной магической силой, способной поколебать пространство и время, создав в них необходимые прорехи.
Зная все это, ты привыкнешь к гостям из будущего, которого нет, и согласишься с тем, что хотя ничто в системе Изменителя не идеально, но тем не менее оно действительно реально и очень эффективно!
– А что-то ведь существует за границами Изменителя? – поинтересовался Соколов. – Ну не может же там ничего не быть!
– Всего лишь Пустыня Б – и не более того, – пояснил индеец. – Просто фигура речи, обозначающая пустую бесконечность.
– А небо? Оно-то реально? – спросил Соколов, рассматривая созвездия.
– Ну конечно, оно такое, каким было в день, когда Изменитель передали людям. В сущности, проекция на мембране материи, образовавшей незначительную лакуну, которая и является корпусом аппарата. Когда-то Создатели, желая придать своему творению поучительный символизм, максимально сымитировали небесный свод, разместив на нем созвездие Плеяд, Калифорнийскую туманность и пламенеющую комету Лавджоя…
Индеец указал на небо, и из его пальца выстрелил лазерный луч, которым он стал дотрагиваться до созвездий и комет, словно в планетарии.
– Этот момент напоминает нам тот первый раз, когда комета Лавджоя проходила через внутреннюю Солнечную систему и более чем за одиннадцать тысяч лет вспыхнула так эффектно и красочно. Перед очами твоими тысяча лет как день вчерашний, поучает нас 89-й псалом. Обычные люди лишены возможности созерцать это древнее небо, но ты по воле судьбы и воле Создателей получил эту почесть, – заключил хранитель Изменителя.
– А кто же они – эти Создатели, о которых ты так часто говоришь? Я впечатлен их всесилием, но я…
– Я знаю все, – отрезал индеец и предложил: – Пойдем.
Они спустились по балюстраде и подошли к закрытой двери в полуподвал беседки. Соколова настораживала тонкость и геометричность орнаментов, обрамлявших вход: цветы, рыбы и птицы были уложены, словно пазлы, создавая один общий рисунок. В верхней части двери лунный свет просачивался через узорчатую решетку, также представлявшую собой орнамент из саламандр и лотосов.
Пройдя за индейцем под аркой, украшенной золотыми сталактитами и осиными сотами, он попал в мраморный многоугольник, в центре которого находилось черное каре с двенадцатью львами из черного мрамора, державшими на спинах алебастровый бассейн.
Полосы лунного света мерцали в подковообразных арках. Их колонны были похожи на стволы пальм, простиравших свои кроны, древние символы славы, над головой входящих. На замковом камне арки Соколов разглядел абрис высеченной руки, а в нише напротив нее, на таком же замковом камне другой дуги, символом был ключ.
Индеец заметил его интерес к рельефам и пояснил:
– Это копия межпространственного ключа. Попадая в человеческую руку, он отпирает замки дверей, за которыми находятся ворота событий. Таково назидание и предупреждение, которое Создатели хотели довести до пользователей, намекая на великую отвесность. Ну и так далее, я уже позабыл весь текст, который был в первоначальной инструкции. Как-то там все было узорчато-витиевато. Уж ты извини…
Они проследовали тесным проулком, чтобы оказаться на эспланаде: та обрывалась у стены с ажурными трещинами. В ее центре находился гранитный портал, покрытый замысловатым орнаментом, изображавшим богомолов, прячущихся в цветах ирисов. Резьба была сделана столь хитроумно, что сначала были различимы только ирисы, потом отдельные очертания богомолов на фоне ирисов, затем уже ирисы постепенно сливались с богомолами и становились невидимыми на их фоне.
– Как такое может быть? – удивился Соколов.
– Это Зачарованные ворота в Дом Обмана Чувств, где Создатели собирались демонстрировать ложные видения и всякого рода манипуляции, однако потом, не пояснив, они отказались от этой затеи. Вот потому-то эти ворота никуда не ведут. Это просто украшение одной из стен многочисленных внутренних покоев бельведера, закрытых для всех. Кроме тебя и меня.
– Какая странность! – проговорил Соколов.
– Теперь самое важное, – продолжал индеец. – Семенов в курсе, что ты вскрыл конверт.
– Ах, даже так! – воскликнул Соколов.
– Именно. Он знает и то, что ты прослушиваешь его гостиничный номер.
– А это и неудивительно, ведь он профессионал, – пояснил Соколов.
– Все это бесполезно – так думает он про тебя, – продолжал индеец. – Ты для него жертва, парализованная высокими идеалами и семейными обстоятельствами. Таких у него было уже с десяток. И ты их тоже хорошо знал. Последним был…
– Богомолов?
– Да, но не только. Исчезла ведь и Мерседес Мантидо.
– А я думал, она просто уехала…
– Она и уехала… на пляж у портового мола. Было это далеко за полночь, и уезжала она не по своей воле. Мизерикордии – кинжалы милосердия – решили ее судьбу точно так же, как они это делали в эпоху Лоренцо Медичи, Федерико да Монтефельтро и Карла V, при котором Изменитель прибыл в Европу… А потом Валенсийский залив поглотил искромсанное тело Мерседес Мантидо. «И только мутная луна была свидетелем этого происшествия», как когда-нибудь точно напишут об этом.
– Я думал, что ее хотя бы пощадят… – пробормотал Соколов.
– Твоя смерть и уничтожение твоей семьи – это не решение Семенова, он сам орудие чужой воли. Но буду предельно прям: Семенов сочувствует тебе. Он так не любит слишком грязных, тошнотворных заданий и потому попытался нарушить инструкцию, подослав к тебе убийц там, на шоссе, чтобы потом выдать твою смерть за убийство, совершенное фашистами. Ну правда ведь, случаются же такие события во время Гражданской войны?
– Я это подозревал…
– Потом использовал этого летчика-эмигранта… А теперь Семенов решил даже, что даст тебе время, чтобы ты накопил в себе настоящее отчаяние. Твое пассивное сопротивление он объясняет себе как рефлекторное дерганье жертвы, понимающей, что смерть неизбежна, однако подвластной инстинкту, который в данном случае ничего не решает.
– Но ведь два покушения провалились? – возразил Соколов.
–Какая наивность! Это были всего лишь «пробы пера», и эти две неудачи привели Семенова к мысли, что он сам все же исполнит свой долг в тот момент, когда ты будешь жертвой своего долга. Иного пути Семенов не видит, но вот, понимаешь, мечется между долгом и сочувствием.
– Значит, оба покушения порождены жалостью Семенова?
– Именно! Но ты ведь не будешь обольщаться тем, что твой палач тоже человек, что у него есть жена, дети, любовница Изольда Павлова, которую он вовлек в свою опасную профессию? Что он и слаб, и силен так же, как ты. Что ваши различия только внешние, во всем остальном вы похожи. Что, если бы не ты, а он поехал в Испанию, как это и предполагалось сначала, и стал бы хозяином Изменителя, а ты бы его палачом? В этом случае Балтасар стал бы его сообщником, а не твоим. Этим же ты не станешь обольщаться?
– Нет, конечно, нет. Но тогда получается, что все ходы известны наперед, как в шахматах.
– И да и нет! – с этими словами индеец указал на высеченный на замковом камне арки ключ и спросил: – Ты понял?
Соколов отрицательно покачал головой.
– Я же говорил, что у межпространственного ключа бывают маленькие сбои из-за вращения Земли, когда он смещается всего лишь на тысячную долю градуса. Эта тысячная доля градуса и есть твоя воля – единственное твое богатство, то, чем ты действительно отличаешься от других. Но для того, чтобы воспользоваться этим ключом, ты должен сделать свой выбор. Вот почему на другом замковом камне арки высечена рука. Кажется, я вспомнил все слова из древней инструкции, которую начертали Создатели для будущих пользователей! То место, на котором ты сейчас стоишь, – это точка, откуда начинается новый отсчет событий, чьих-то жизней и даже ритма космоса. Соверши свой выбор, зная все как есть – без лжи других и без самообмана.
– Да, я воспользуюсь этой тысячной долей.
Индеец провел ладонями по лицу, как будто умывался, и, когда он опустил руки, Соколов увидел, что взгляд аборигена стал стальным.
– Ну так вот: если тебе дороги жизни жены и дочери, ты должен действовать дерзко, ошеломляя и повергая в изумление, – заявил индеец. – Ты сможешь победить Семенова и его людей не за счет его ошибок, он их не совершит. Ты победишь его, если станешь вести игру на доске Бога, недоступной его пониманию и расчету. Тогда он окажется перед неразрешимыми вопросами и перед лицом уже не твоей, а своей судьбы, которая будет иметь лик непобедимого минотавра, обитающего не в лабиринтах Изменителя, а в скользких коридорах темниц, куда его загонит фатальное для него развитие событий.
– Тяжкий путь… – согласился Соколов.
– Здесь, у Зачарованных ворот, которые ведут в Дом Обмана Чувств, которого не существует, ты принял сильное решение.
Жрец прошел от ворот в сторону проулка, по ко торому они попали к эспланаде, обернулся и закричал:
– Ошеломи врагов действием и яростью разгневанного отца и мужа! Семенов и его люди думают о вас исключительно как о жертвенных кроликах. Но, зная их намерения, ты сильнее их, если хочешь их победить. И, говоря с ними, помни: единственное, чего они желают тебе, – это смерть. Это знание делает тебя совершенно свободным в решениях.
В номер Соколова вошел Семенов и сказал:
– У нас есть информация, что разведка фашистов решила похитить тебя, поэтому мы хотели бы выставить тебе охрану. С сегодняшнего дня ты под нашей защитой.
– Ну что ж, вполне понятная забота, – сказал Соколов и добавил: – А больше нет никаких причин? Ты можешь говорить прямо. Мы оба члены партии, прошли революцию, Гражданскую войну, поднимали страну из разрухи, боролись с бандитизмом и контрреволюционерами…
– Других причин нет.
– Тогда, товарищ Семенов, я хочу сообщить тебе следующее. У меня охрана надежнее, чем у тебя, это десяток немецких коммунистов из бригады Тельмана. Плюс сербы. И плюс меня время от времени сопровождает мой испанец Балтасар.
– Но у меня есть приказ, который идет из центра, из Москвы!
– В центре не знают, что происходит в Испании, и имеют об этом туманное представление. Ты же сам понимаешь.
Семенов был явно озадачен. Он помялся, видимо придумывая решение, но не нашел ничего лучшего, чем сказать:
– Но тогда я должен передать в центр, что ты отказался подчиняться…
– Во-первых, эта формулировка неправильная: я отказался от охраны, а не отказался подчиняться. Во-вторых, я боюсь, что передача сообщения пока не удастся. Диверсанты повредили электростанцию, а автономный генератор сломан нерадивым электриком.
– Как-то это все странно, смахивает на саботаж.
– Попрошу выбирать выражения, товарищ Семенов: сейчас ты находишься в моей полной власти.
– Что это значит? – удивился Семенов.
– А то и значит, что если ты решишься отправить в центр сообщение, то тебе будет нужно доложить об этом лично мне, и уже я предложу тебе место, откуда это сообщение будет передано. Мы не демонстрируем врагу наши передвижные передатчики.
– Хорошо. Мне надо это будет сделать уже сейчас.
– Отлично. Пиши текст прямо у меня в кабинете. А шифровать мы будем нашим шифром, известным в Москве. Иначе послание сочтут радиоигрой врага.
Семенов побледнел.
– Я думаю, что пока не стану торопиться.
– Это твое решение, я могу и подождать. А вот центр ждать не захочет. Тебе как срочно это нужно?
Семенов замялся.
– Погоди. Мне надо все обдумать.