День спустя.

Утро в переулке за храмом Юнхэгун началось как все двенадцать предыдущих. Юкка под маскировкой на крыше дома номер четыре успела уже записать в крошечный блокнот три строчки, две из которых про погоду, а третья — про мастера по точке ножей, что-то ей не понравилось в нём. Нужно передать наставнице.

Дождь кончился к рассвету. Небо хоть и было ещё серое, но уже не плотное, а такое, какое бывает в Пекине в конце мая, когда вот-вот должно выйти солнце. На брусчатке стояли прозрачные лужи. От крыш парило. К обеду тут будет баня, учитывая сколько выпало осадков.

Время семь тридцать четыре. Дверь съёмного домика Сяо Мин-Гуя, наконец, открылась. Старый китаец, как всегда, в шляпе, с пустой полотняной сумкой через плечо. Прикрыв дверь на ключ, он вышел со двора и побрёл по переулку в сторону лавки тётушки Шу.

Юкка совсем немного пошевелила правой ногой — за ночь колено опять занемело, и Юкка в очередной раз мысленно отметила, что в её девяносто два года колено не та часть тела, на которую стоит опираться, проводя шесть часов на крыше, лет двадцать назад она бы и не заметила, а тут… эх, всё-таки наставница права, когда говорит, что после ста надо переходить на штабную работу. До ста ещё восемь лет! Отбросив мысли о пенсии, она сделала знак вниз по карнизу, двумя пальцами, и означало то простое: «приступай, я на позиции — смотрю». Ниже, на углу, где начинался спуск к чердачному окошку соседнего дома, Мэй сделала такое же шевеление двух пальцев: «принято». И беззвучно сошла с крыши.

Юкка же принялась наблюдать. Старик Сяо Мин-Гуй обходил лужи размеренно, шляпа покачивалась, плечи опущены, было в нём что-то домашнее, старческое, отчего у Юкки в тысячный раз за двенадцать дней проскользнула мысль, что этот человек по утрам ходит за рисом, как ходят за рисом дедушки. И что у дедушек обычно есть внуки, семья. А у этого никого, ведь он — архимагистр секты Восьми Лезвий, ему не положено. Грустно это всё. Хотя, она сама-то? Ни семьи, ни детей.

Мэй вышла из бокового переулка, выждав нужное время, так, чтобы пересечься с Сяо, идущим к лавке тётушки Шу, и чтобы выглядело это естественно и нельзя было бы предположить, что встреча спланирована. Она шла с одним свёртком, в этот раз без зонтика, в серой накидке, под той простецкое домашнее платье из синей хлопчатобумажной ткани, скромного покроя, от чего её можно было принять за служанку из не очень богатого дома или за молодую вдову одного из погибших практиков. Второе по статусу даже точнее. Мэй на вид было около двадцати пяти лет, двадцати семи, и образ молодой вдовы для неё подходил куда лучше образа служанки: служанки были моложе и проще лицом, а у Мэй внешность была слишком утончённая, круглые кукольные глаза, что редкость для азиаток, аккуратный острый носик, немного торчащие но симпатичные уши и чёрные волосы, подстриженные до плеч, практически в каре. На такую чем дольше смотришь, тем больше любуешься. Но, при этом, в её глазах, во взгляде, таилась глубина. О, о ней нельзя было сказать, что простушка, совсем-совсем, но именно такой ей приходилось прикидываться, отыгрывая свою роль в Пекине.

Юкка следила за обеими фигурами одновременно. Сяо Мин-Гуй шёл со стороны арендованного дома, Мэй со своей, и вскоре они должны поравняться у лужи, что занимала половину ширины переулка и которую и тот, и другая собирались обходить с одной и той же стороны.

Им оставалось всего-ничего.

Юкка получила приказ от наставницы — ускорить процесс, так что сегодня Мэй должна не только повторить вчерашний приём, поздоровавшись, но и завести беседу со стариком Сяо.

Сяо Мин-Гуй добрался до лужи раньше Мэй, начал аккуратно огибать её, через десяток шагов его уже было не окликнуть, иначе бы это выглядело странно для «случайной встречи и уж тем более разговора». Мэй только-только подходила к луже с противоположной стороны, что как раз-таки было по плану.

Как тут…

В переулок совсем с другой стороны влетел молодой человек. Влетел он стремительно, выскочив из-за угла и не успев притормозить, как какой-то мелкий дурачок, и теперь нёсся по инерции вперёд, скользя по мокрой брусчатке на подошвах тапков.

— А-А-А-А! БЕ-РЕ-ГИ-СЬ!!!

Тапки на нём были ужасные — самые простые из всех, что можно было купить на рынке, хотя такие даже поискать надо, тряпичные, с верёвочной подошвой, будто вот-вот развалятся! Сам одет в простейший чёрный халат пекинского кроя без изысков, чёрный хвост собранных волос, а под носом тонкие чёрные усы, какие отращивают молодые пекинцы, желающие выглядеть старше своих лет. На груди халата телепался деревянный значок в виде жёлтого поля с чёрным кругом — курьерский знак купеческой гильдии. За спиной свёрнутый пергамент, перевязанный красной тесьмой. И он нёсся прямо на Мэй.

Сяо Мин-Гуй в этот момент уже прошёл мимо замершей куноити, как ни в чём ни бывало и будто даже не слышал визга мальчишки, а может решил, что его это вообще не касается. В принципе, в его положении подобный выбор был логически оправдан — не вступать лишний раз в контакт с незнакомцами.

До столкновения молодого человека и Мэй было всего каких-то пара шагов. Юнец пытался затормозить. Откинулся назад всем корпусом, развёл руки, опять что-то крикнул, вроде ой-ёй-ёй! Левый тапок продолжал скользить, правая нога подвернулась, и он оторвался от земли, и полетел головой вперёд.

Мэй, глядя на летящее на неё тело, инстинктивно начала уворачиваться как ниндзя — смещаться вбок с разворотом плеча, как уворачиваются от удара меча. Длилось это крупицу секунды. И в эту крупицу Мэй успела сама себя остановить — ну не может обычная молодая пекинка увернуться от падающего на неё прохожего, и насильно остановила уклонение, выдавив:

— Ой.

И в этот же миг, когда принимала решение уворачиваться или нет, в эфирных каналах прошла короткая автоматическая проверка ауры падающего тела. Подобное у куноити её ранга срабатывало само, без участия сознания, как у людей рука отдёргивается от горячего. И проверка дала результат.

Неофит.

Просто слабак. Самый низший практик из всех ступеней. Эфирный канал этого паренька едва-едва пробуждён, потенциал минимальный, ничего опасного. Возможно, у него только-только в семнадцать-восемнадцать лет в первый раз в жизни нащупался слабый эфирный отклик и быть может он даже сам ещё не догадывается, что у него вообще есть способности.

И Мэй, получив результат, моментально расслабилась, не только телом, но и внутренне — не опасен, это главное. Она закрыла глаза, как будто от испуга, а юноша ударил её плечом в падении, низко, прям у колен. Мэй шлёпнулась на попу, затем и на спину у края лужи. Голова мальчишки в скольжении нырнула ей под подол домашнего синего платья.

Шлёп.

Хр-р — покатился пергамент по луже.

Дзынь — звякнули два медных вэня на брусчатке, что молодой человек зажимал в кулаке.

А из подола платья прозвучало сдавленное, удивлённое:

— Мхм?

И — тишина.

Мэй лежала на спине, худенькие ноги разведены — не широко, но достаточно, чтобы между бёдрами поместилась голова того самого юноши. Эта голова и поместилась. Подол платья накрывал его, как маленький шатёр, из-под которого торчали ноги в верёвочных тапках. Сам он упирался носом и губами КУДА-ТО ОЧЕНЬ КОНКРЕТНО — прям в льняные трусы, где проходит шов.

Мэй пискнула.

Совершенно непрофессионально! Затем ещё раз, ведь мальчишка попытался поднять голову и не смог — что-то его держало, видимо, та же ткань подола, и от этой попытки между её ног прошло действо, которого её тело ни разу в жизни ещё не ощущало. Щёки у японки тут же вспыхнули.

Юкка ВСЁ это видела. У неё самой щёки стали бордовыми. ЧТО ПРОИСХОДИТ⁈ Надо продолжать наблюдение! Что бы точно понимать, что произошло!

Юноша, лёжа между ног Мэй, дёрнулся — ещё раз, ещё. Ткань зацепилась за пуговицу у воротника, и снять её через голову обратно у него не получалось. Он попробовал как таракан отползти назад, упёршись ладонями в брусчатку, но ладони соскользнули и он снова плюхнулся лицом в то самое местечко. Из-под подола раздался придушенный, очень виноватый голос:

— Пфостите. Пфостите. Пфостите. Я чичас. Я только… как-то… оно зацепилось… госпожа, пфостите, я не фпециально, я даже не вижу, куда я… пфостите!

Каждое «простите» Мэй ощущала ОЧЕНЬ хорошо. При каждом его «простите» двигались его губы, а были они там, где не должны быть губы постороннего мужчины никогда в её жизни!

— Не двигайтесь! — закусив, нижнюю губу, пискнула Мэй испуганно, — пожалуйста. Не двигайтесь! Сейчас я… сейчас я сама!

— Форошо, Форошо, не двигаюсь.

— Совсем не двигайтесь!

— Фовсем-фовсем.

— И не говорите! Прошу! Перестаньте… ах…

Тишина.

Мэй очень осторожно, всё ещё лёжа с раздвинутыми ногами, нащупала край подола. Подняла. И показался виновник! Красный как варёный рак, с одним отклеенным усом, прилипшим к щеке. Глаза зажмурены — крепко-крепко, изо всех сил, как у юнца, который только что СЛУЧАЙНО увидел та-а-ако-о-о-ое, чего видеть не имел никакого права! Ну и теперь надеется, что если зажмуриться сильно-сильно, то можно будет честно сказать «я ничего не видел».

Мэй, держа подол, смотрела на него — всего такого смущённого и через пересохшее горло напряжённо произнесла:

— Двигайтесь назад. Медленно. И не открывайте глаза.

— Не открываю, госпожа, не открываю.

Он отполз на четвереньках. Сел на брусчатку на зад. Глаза по-прежнему зажмурены. Висящий ус качнулся.

— Можно открывать?

— Можно.

Он открыл глаза и увидел Мэй, сидящую напротив него на брусчатке, со сбившейся набок накидкой, с прилипшими к щекам прядями волос, в синем платье, заляпанном с краю лужей. Подол она уже расправила. Но щёки… щёки пылали так, что у деда Лу Бо ОТРОДЯСЬ НЕ БЫЛО ПОДОБНЫХ КРАСНЫХ ПОМИДОР.

— О-о-о, госпожа, — произнёс малец жалобно, — не знаю, как я буду жить с этим… как приду домой, посмотрю на матушку и скажу «здравствуй, матушка, я сегодня упал под платье приличной женщине». Матушка меня выгонит. Выгонит! Скажет: «не сын ты мне!»! И будет права. Что ж теперь делать-то⁈ Госпожа, что мне и Вам говорить⁈ Утопите меня в этой луже! — и ударил лбом о брусчатку, поклонившись. — Молю, госпожа! Я заслужил смерти!

Мэй неотрывно смотрела на него:

«Мальчишка. Весь красный от стыда, тоже намок — вон рукав влажный после лужи. Ещё и ус отклеился. Ками, что за дурачок? Ещё и на мою голову… такой растерянный, бедняжка-неофит надо же, — думала она с лёгким превосходством, что бывает у взрослой женщины, когда та смотрит на восемнадцатилетнего мальчика. — Похоже ему сейчас стыдно больше, чем мне…»

Юноша, тем временем, вскочил, подал Мэй обе руки и помог встать. Сделал он это аккуратно, видимо приучен обращаться с дамами. Но на пекинца точно не похож, скорее всего — провинциал, небось из приличной, но обедневшей семьи, приехал в столицу искать счастья. С его же слов мать есть, а отец, может, уже умер, потому что малец слишком стесняется, будто в его воспитании не принимали участие мужчины, ни отец, ни дед, от того он столь мягок и растерян. Всё это куноити прокрутила в голове мгновенно, сделав, так сказать, первоначальный портрет неофита.

Тот отряхнул ей один рукав, затем второй. Заметил, что подол накидки задрался, отведя глаза, поправил его. За это целомудрие Мэй поставила ему ещё один маленький плюсик. После поправил ей воротник. Поклонился — раз, два, три, каждый раз глубже предыдущего.

— Госпожа, понимаю, что простить меня нельзя. Я не прошу простить. Я прошу только об одном. Позвольте мне за такую… за такую, я не подберу слов… за такую досадную, ужасную, непозволительную оплошность угостить Вас одной маленькой мисочкой риса. В любой закусочной по Вашему выбору. Я приезжий, в Пекине человек случайный, но слышал, что через два дня у Вас тут праздник большой, Дуаньу, и что в честь него по всем приличным закусочным сейчас делают цзунцзы, я ещё ни одного цзунцзы в жизни не пробовал, и когда матушка из дому меня отправляла в Пекин, то наказала попробовать настоящие пекинские цзунцзы, а я тут уже пять дней и всё стесняюсь зайти один, потому что один в закусочной сидит только бедняк, а я не бедняк, я работаю, я курьер. И поэтому, госпожа, прошу Вас — будьте милосердны, пойдёмте, съешьте со мной одну мисочку риса и одну штучку цзунцзы, и я перед Вами свой долг искуплю, и матушка моя будет довольна, и Вы хотя бы помоете руки после лужи и приведёте себя в порядок, потому что Вы запачкались по моей вине, а у тётушки Лю — я мимо проходил, у неё на углу там и таз с водой найдётся, и чай свежий, и место сухое. — Он перевёл дыхание после такого бесконечного монолога.

Мэй смотрела на него очень внимательно и поняла, что тот волнуется. Не наигранно, по-настоящему, как нельзя подделать, особенно с этим отклеившимся висящим усом, и от этого её оценка «он мальчишка-неофит» окончательно утвердилась. Второе — она поняла, что отказать ему сейчас будет подозрительно. Обычная пекинская молодая дева её возраста, на которую упал в лужу приличный приезжий юноша-курьер, обязательно получит извинения, а если ещё и приглашение — посетить закусочную, то обязательно будет колебаться, идти или не идти, и скорее — решит, что одна мисочка риса при свидетелях в приличном месте — это не страшно, и пойдёт. Тем более на них скосили взгляды прохожие и парочка торговцев с соседних лавок. Третье — его неофитская аура, никакой опасности нет. Но всё равно — стоит понять, как вообще всё это произошло? Как он тут оказался, ещё и так ВОВРЕМЯ. А потому — лучше пойти с ним, посмотреть, как он ест, как говорит, как смотрит по сторонам, и сделать выводы. Ну и, помимо этого, глубоко в мыслях, она думала, что он такой миленький, хорошенький, ещё и хочет угостить её. ТОЛЬКО РАДИ ПРИКРЫТИЯ она не может отказать.

— Я-я-я, — произнесла она и прервалась, потому что заикаться не собиралась! Она, что, смущена⁈ Серьёзно⁈ От этого понимания, Мэй опустила глаза, стало неловко, но она продолжила. — Уважаемый господин, мне, право, неловко. Я не могу. Моя матушка будет беспокоиться. И мы с Вами вообще не знакомы. Это было бы… это было бы неприлично.

— Госпожа! — юноша прижал руки к груди. — Какое неприлично! Я приезжий! В Пекине никого не знаю! Я даже имя Ваше спросить боюсь, потому что после того, что сделал, это нехорошо, неправильно, но я Вас прошу — одну мисочку. Одну. Пятнадцать минут. У тётушки Лю на углу. Видите, отсюда видно крышу её закусочной — вон та, красная. Туда два шага. Матушка Ваша даже не успеет начать беспокоиться, как Вы уже вернётесь. И Вы хоть руки ополоснёте. И горячий чай выпьете, чтобы не простыть, дожди же идут, зябко… Это не неприличие, госпожа, а разумный выход. Во-первых, не заболеете, а, во-вторых, матушке не нужно будет объяснять, почему Вы в таком виде домой пришли.

Мэй немножко, совсем капельку улыбнулась… Ками, какой хороший мальчик, так искренне беспокоится, чтобы она не простудилась.

— Только одну, — сказала она тихо. — И недолго. Иначе матушка действительно будет ругать. И мы должны представиться друг другу, потому что я не могу пойти в закусочную с человеком, чьего имени не знаю.

— Конечно, госпожа! — мальчишка засиял. — Меня зовут Сань Сан. Сан — это «третий», потому что я третий сын в семье. А Сань — просто Сань, это имя такое, у нас в роду уже четыре поколения одного из сыновей называют Сань, так что я — Сань Сан. Сань Сан, к вашим услугам. — и поклонился ещё раз.

Мэй кивнула ему:

— Я — Мэй. Просто Мэй.

— Мэй, — повторил Сань Сан с уважением, будто она была самой императрицей. — Какое прекрасное имя. Мэй — это «слива», правильно? Цветок сливы, что цветёт раньше всех других цветов. Красивое, очень Вам идёт. А теперь, госпожа Мэй, позвольте предложить Вам руку, чтобы дойти до закусочной не падая больше в лужи, а то, как я уже выяснил, они очень коварные, хе-хе, — и подставил ей локоть.

Мэй посмотрела на его руку. Подумала. И, удивляясь сама себе, взяла. Только кончиками пальцев, как приличная пекинская девушка, которая идёт куда-то с молодым человеком и ещё не уверена, нравится ли ей это. Сань Сан повёл её по переулку к забегаловке тётушки Лю. Очень аккуратно, обходя все лужи, и немного напрягая локоть, чтобы она держалась крепче и, не дай небо, не поскользнулась.

Юкка с крыши смотрела им вслед. Мамочки, вот так внештатная ситуация нарисовалась… но даже на подобные недоразумения у них есть протокол, а именно — подключить вторую куноити для подстраховки, как прописано при любом неплановом контакте. Она сделала знак. На углу явно доселе наслаждавшаяся зрелищем куноити Шизука кивнула и скрылась в переулке.

* * *

Закусочная тётушки Лю находилась на углу переулка за храмом и улицы Серой Цапли уже тридцать восемь лет. Сама она в эту закусочную пришла ещё молодой невестой, а хозяином тогда был её свёкор, потом, через семь лет, свёкор умер, через ещё девять умер муж, и с тех пор тётушка Лю заведовала этим заведением вместе со своей младшей сестрой, что кухарила на кухне, и с двумя племянниками, которые носили миски от плиты к столам и от столов в мойку. Закусочная была маленькая, в шесть низких столиков, с земляным полом, посыпанным сухой соломой по утрам, и с большой жаровней посередине, где умещался здоровенный медный котёл размером с корыто, и в нём всегда, с пяти утра до девяти вечера, кипел бульон. А бульон у тётушки Лю варился по семейному рецепту на свиных костях, корне имбиря, сушёном анисе и одной маленькой щепотке кое-чего ещё, что тётушка Лю никому никогда не показывала и называла «секретное».

Через два дня будет праздник Дуаньу, и поэтому в закусочной с самого утра пахло не только бульоном, но и бамбуковыми листьями, в которых тётушкина сестра заворачивала цзунцзы, а помимо них ещё кучей всяко разных ингредиентов — клейким рисом, сладкой красной фасолью, варёным яичным желтком, солёной свининой, ну и конечно же древесным дымом жаровни. Но самое главное, что витало в воздухе, так это дух празднества. Конец мая — одно из лучших времён в Пекине, когда идут тёплые дожди и всё вокруг цветёт — красота! Праздник для души и глаз!

Сань Сан и Мэй вошли под навес, тётушка Лю палочкой в полтора локтя длиной перемешивала бульон — щекастая, можно сказать круглая, красная, потная, ей было около пятидесяти, детей трое, муж умер, сестра — тяжёлая на язык, а племянники лентяи каких свет не видывал, но зато бульон у неё лучший в квартале, а кто скажет иначе, она огреет вот этой самой палкой в полтора локтя. Это Китай, детка, тут слово может как спасти, так и убить!

Под навесом закусочной было людно. За первым столиком сидел старик с птичьей клеткой, в коей жаворонок клевал семечки, сам старик ел лапшу, причмокивая, и тихо разговаривал с птенцом, объясняя ему, что лапша сегодня жирновата, но в общем — неплохая. За соседним столиком — два носильщика в расстёгнутых до пояса халатах, с потными красными грудями, громко спорили про то, чья команда драконьих лодок выиграет на предстоящих гонках — команда улицы Лотосов или команда Северного Канала. Один утверждал, что лотосовские гребцы в этом году слабые, так как их старшего гребца увели в имперскую гвардию. Второй — что, мол, северо-канальские подсели на рисовое вино и руки уже не те. За третьим столиком сидела толстая тётка в зелёном халате и громко вещала всему заведению, что лапша сегодня переварена, и что во времена её молодости такую лапшу подавать постеснялись бы! Тётушка Лю эту тётку слышала, но не реагировала, потому что та приходила к ней каждую неделю, жаловалась на лапшу, и всё равно ела до конца.

— Тётушка Лю, накормите нас⁈ — крикнул с порога Сань Сан, прям как деревенщина, попавший в столичную закусочную, слишком громко, с радостью, всё это в столице считалось дурным тоном, — Я ваше место давно присмотрел! Всё мимо ходил, а тут, заглянул вот, да не один!

Китаянка Лю приподняла бровь, оглядела вошедших разом. Симпатичный пацан явно не китайчонок, в халате простого бедолаги, с явно накладным усом, и тоненькую красивую девицу в расстегнутой накидке, синем платье, с прилипшими к щеке волосами. Понятно: молодой провинциал привёл девушку, та ему явно нравится, да и тоже не местная, оба измазаны в грязи, оба смущённые. В таких случаях лучше ничего лишнего не спрашивать.

— Заходите, заходите! — крикнула она в ответ так же громко, по-свойски, хотя они были совершенно не знакомы, но главное — что б платили, у пацана же есть вэни? — Вон туда, в угол, за свободный столик! Ху-эр, неси им бульон! Ху-эр, я кому говорю!

Один из племянников, тощий мальчуган лет четырнадцати, метнулся от мойки с недовольным забралом.

— Нам бы руки помыть, — отозвался Сань Сан.

— Это туда, — указал китайчонок на отдельную комнатушку с умывальником.

Закончив, Сань Сан подвёл Мэй за угловой столик, усадил на лавку, сел напротив. Стол был маленький, тёмный, исцарапанный за долгие лет службы и тысячи посетителей, с прожжённым кругом от чьей-то жаровенки. Мэй положила руки на столешницу и уставилась на юношу.

И вот тут, впервые посмотрела на него без всякой спешки. И чуточку сдвинула брови. Лицо у него, конечно, мальчишеское — овал ещё не до конца отвердевший, скулы тонкие. Но было в нём что-то такое, чего она не могла понять. Что-то взрослое.

«Его глаза. Ками… что за взгляд? Разве мальчишка может смотреть так? Как ангел и дьявол одновременно… Он хоть понимает насколько сильный у него взгляд? Пусть он — неофит, но то как он смотрит, мороз по коже. Взгляд наставницы Каэдэ куда более мягок даже в худшие моменты. Родись этот мальчик в семье аристократов и получи приличное образование с тренировками, стал бы великим человеком, возможно министром или военачальником… Вот каковы его глаза.»

Она чуток зарделась, разглядывая его, вперилась взглядом в его родинку под левым глазом — ровная, аккуратная, чёткая, даже какая-то слишком красивая для провинциального мальчишки. Да и кожа бледная, только у шеи немного загорелая и на кистях рук. По всей азии ради такого тона кожи убили бы! Ведь все здесь стремятся быть бледными, сторонясь солнца, мода такая, если ты смуглый, значит работаешь под солнцем, как крестьянин. Выходит, твоё положение в обществе невысоко, в отличие от тех, кто проводит время в министерствах и прочих административных корпусах. Нос прямой, не широкий. Да и сам хоть и скуластый, но посадка не китайская, как и линии бровей. Он вообще ни разу не китаец!

«Кто он такой вообще? Говорил, что приехал в Пекин, но откуда? Северных земель? Он — полукровка? А ещё его манера говорить… весьма странная и дело не в провинции. У него гласные другие. И скулы европейские. Где-то к западу или к северо-западу от Китая. Может, из Дальнего Востока? Или вообще из центральной части Российской Империи? Он мог скрывать происхождение, но не скрывает — ус накладной вон тоже снял с себя при мне, значит, ему всё равно, что я это пойму…»

Это новое наблюдение Мэй аккуратно отложила в мыслях, просто как факт. Самый важный, кстати, аура мальчишки неофитская, а внешность… ну, внешность у людей бывает разная. На западных окраинах Китайской Империи, в Кашгаре и Дунхуане, в Поднебесной живут потомки караванщиков, у которых лица именно такие — тонкие, бледные, с прямыми носами. Сань Сан вполне может оказаться оттуда. Кстати, вот такие странные ужасные на вид тапки на верёвочной подошве как раз в Дунхуане и носят.

«Значит, Дунхуан или Кашгар, — заключила Мэй. — Из обедневшей караванной семьи. Поэтому такой худой. И поэтому такой бледный — в их роду были не только китайцы, но и славяне, степняки, сибирские народы и ещё десятки национальностей. Наверняка его матушка из-за смешанного родства говорит со странным акцентом, и он в детстве слышал два языка, и в одном из них „госпожа“ звучит не так, как в нашем. Всё сходится.»

— Тётушка Лю! — крикнул Сань Сан. — А цзунцзы у вас сегодня есть? Очень хочу попробовать!

— Конечно, есть, мальчик! Какой Дуаньу без цзунцзы! — китаянка Лю самолично подошла к ним между столиками, неся на подносе две глиняные миски, в другой — чайник. — Сладкие или солёные? Сладкие — с финиками и красной фасолью. Солёные — с яичным желтком и свининой. Только солёные сегодня немного острые, имей в виду, свинину сегодня замариновали с перцем, я говорила сестре — не перчи, пусть гости сами перчат, кому надо, а она как всегда сделала по-своему, упрямая она у меня.

— А я люблю острое! Нам тогда по два и того, и другого! — обрадовался Сань Сан.

— Будет сделано, дорогой, — улыбнулась тётка Лю и поставила перед ними две дымящиеся миски с бульоном, разлила чай, и Сань Сан, оживившись, наклонился к ней через стол и сказал ОЧЕНЬ громким шёпотом, чтобы их слышали все вокруг:

— Тётушка Лю… Я вам сейчас расскажу, как мы с госпожой Мэй познакомились, вы будете смеяться. Я, представляете, я споткнулся и влетел прямо в неё! Всё из-за этих тапок! Из-за дождя они становятся такими скользкими, хе-хе! — и показал ногу. — И мы оба упали рядом с лужей! И теперь я её угощаю, потому что иначе меня загрызёт совесть! До смерти прямо за этим столом вашей закусочной, а вам потом убирать.

Тётушка Лю засмеялась — громко, оскалив жёлтые кривые зубы:

— Ох, мальчик, ну даёшь! Уронил такую красавицу! Это надо же! И что, госпожа Мэй простила тебя?

Мэй открыла рот, чтобы вежливо ответить.

Но Сань Сан перебил её, продолжая также громко шептать:

— Пока не знаю. Но работаю над этим. А, вообще, взгляните на неё тётушка Лю, она ж прекрасна! Наверное, и такая же хозяюшка, как и вы, тётушка Лю. Вы-то её, конечно, знаете? Она ведь местная. У неё и матушка где-то здесь, она мне говорила.

Мэй замерла.

Не телом, так как продолжала держать пиалу с чаем у губ, как и держала. Но внутри всё съёжилось. Она ведь сказала ему буквально: «у меня матушка дома, и будет беспокоиться». А значит… она якобы и правда местная! И сейчас малец передавал это тётушке Лю как факт! А тётушка Лю должна либо подтвердить либо опровергнуть! И тётушка Лю, конечно, опровергнет, потому что Мэй никогда в её закусочной не была, и тётушка, вообще, видит её впервые! Так какая ж она местная получается⁈

«Да он только что положил меня на лопатки… — с ужасом подумала Мэй. — На ровном месте… Невинным вопросом… И ведь сам не понимает, что наделал…»

Тётушка Лю посмотрела на Мэй внимательно, нахмурилась.

— Госпожа Мэй? — переспросила она. — Госпожа Мэй… хм-м-м, нет, мальчик, не припоминаю. Не знаю я никакой госпожи Мэй, да и первый раз вижу твою спутницу. У нас в квартале все мне знакомые, и ни одной такой красивой, как эта, я бы запомнила. — и взглянула на Мэй уже с простодушным любопытством.

Мэй опустила пиалу.

В голове за эту секунду пролетели сотни вычислений.

«Он сказал — местная. Тётушка опровергла. Теперь он наверняка удивлён. Если не выкручусь прямо сейчас, через пару секунд он начнёт думать, кто я такая, и хотя моя аура архимагистра первой ступени под скрыткой инициированной, если он начнёт думать слишком много, может насторожиться, а после — кому-то рассказать, тогда начнутся проблемы. Значит, надо выкрутиться. Сейчас. Спокойно. Естественно…»

Она поправила короткий локон чёрных волос за ухо, сделав это максимально невинно, и скромно произнесла:

— Я не говорила, что я местная, господин Сань Сан. Я с матушкой приехала в Пекин на праздник из деревни. Наша деревня в трёх днях пути, под Баодином. Матушка хотела посмотреть на драконьи лодки, она видела их в молодости и с тех пор всё мечтала увидеть ещё раз. Я её сопровождаю, а остановились мы у дальней родственницы тут неподалёку, я сегодня вышла за продуктами, вот.

Тётушка Лю довольно улыбнулась, поверив:

— А, ну тогда понятно откуда ты такая красотка! Под Баодином-то у меня свояченица живёт, мужа покойного сестра. Вы с какой деревни-то?

— Деревня Чэньцзятун.

— Да? Не слыхала. Но Баодин я знаю, бывала. Хорошие у вас там персики. Сладкие, не то что наши пекинские, кислючие заразы.

— Персики у нас и правда хорошие, — кивнула Мэй ровным голосом.

Тётушка Лю мечтательно вздохнула, будто представив те на вкус, пожелала приятного аппетита и ушла к стойке, по дороге крикнув племяннику, чтобы тот поскорей принёс цзунцзы.

— Я бы попробовал Ваш персик, то есть Ваши персики, госпожа Мэй, — произнёс как-то странненько Сань Сан, покраснев.

Мэй взглянула ему в глаза. Что. Это. было… ОН ТОЛЬКО ЧТО СКАЗАЛ, ЧТО ПОПРОБОВАЛ БЫ ЕЁ ПЕРСИК⁈ Он же сначала так и сказал! Она отвела взгляд в сторону, а то стала смущаться. И как ему не стыдно? С другой стороны — он сейчас в таком возрасте, когда мальчишкам всё что касается женского тела, очень любопытно. Видимо Сань Сан как раз-таки переживает свою весну юности.

«Эх, мальчик, знал бы ты с кем сидишь за одним столом, я хоть ещё и не была с мужчиной в постели, но выжала бы тебя, как спелую абрикосину, даже капельки бы не оставила. Жаль, на работе не положено, да и вообще нельзя с моим стилем жизни… Никаких отношений, ни семьи… — она вздохнула и снова взглянула на него, — но иногда думаю о том, что было бы, если бы я не стала куноити и родилась в простой семье? Ходила бы на рынок, встречалась бы с нормальным парнем, а не гонялась по свету за полудурошным Ненормальным Практиком… — она видела как на неё смотрит Сань Сан — с интересом, как смотрят мальчишки на старшую красивую девушку, в глазах только восхищение, чуть-чуть смущения, такой милый, так бы и обняла. — Перестань, — сказала она себе. — Он моложе тебя на десятки лет. Ты на работе. Просто перестань, Мэй, насладись этим мгновением, а после — забудь…»

И заставила себя перестать.

— Как будешь в наших краях, Сань Сан, тогда и угощу тебя персиком, — улыбнулась она, взяв пиалу с чаем, — он очень сочный и сладкий, когда впиваешься губами, нектар течёт как из реки, прям по подбородку.

— Ох, — вздохнул юноша, — теперь это фрукт номер один, что я хочу попробовать!

Мэй только улыбнулась и отпила чай, надо же как забавно над ним подтрунивать, вон как глазками забегал.

— Так это… Вы, госпожа Мэй, с деревни… я так и подумал, когда Вас увидел, — признался малец, — такая вежливая и характер милый. Не подумайте, столичные тоже хороши, но совсем не такие, — он отвёл взгляд, — они мне за пять дней столько всего наговорили, что уши до сих пор горят. На рынке торговец, у которого я хотел купить тапки, так как мои старенькие, так вот он мне такого, такого наговорил! И про мою матушку и про сестру, и про то, какой я дурачок. А Вы — нет, Вы совсем другая. Я и подумал — настоящая, благородная, тихая, как цветок. А вы ещё и из деревни оказались. Вот теперь всё сходится. Деревенские девушки ведь всегда добрее, у нас в провинции тоже так — деревенские добрые, городские бойкие. Это везде так.

Мэй смотрела на него с улыбкой и понимала, что он вообще даже ни каплю её не раскрыл. Принял новую версию на чистую веру, от чего ей даже стало странно не по себе… она же обрадовалась, что он никогда не узнает о том, что она на самом деле убийца. Что никогда не подумает о ней плохо. Совершенно нелепая женская радость. Её маленький секретик всё также под замком.

— Вы очень добры, господин Сань Сан, — сказала она и опустила глаза в пиалу.

— Я? Да нет же, совсем не добрый, — серьёзно ответил Сань Сан, — просто говорю, что вижу. У нас в провинции врать некрасиво.

К их столику подошёл тощий племянник Ху-эр и поставил блюдце с четырьмя цзунцзы — два сладких, треугольных, обвязанные тонкой соломенной верёвочкой, оба другие — солёные, продолговатые, обвязаны потолще.

— Цзунцзы, — гордо сказал Ху-эр и тут же убежал.

Сань Сан посмотрел на те с благоговением:

— Госпожа Мэй, прежде чем мы начнём, хочу признаться, я никогда в жизни не ел цзунцзы. Так что простите, не знаю, как их едят. Научите? Посмотрю как Вы будете это делать, а я повторю, — и улыбнулся.

Мэй тихо хмыкнула, чёрные глаза блеснули:

— Смотри и учись, Сань Сан, — и взяла палочками солёный цзунцзы. Посмотрела на него. На самом деле в Японии в детстве она ела точно такие же — у японцев они называются тимаки и подаются на свой Танго-но-сэкку, что приходится ровно на тот же день, что и Дуаньу. — Для начала нужно развязать верёвочку, вот так, — ловко развязала она нить на бамбуковых листьях. — Теперь развернуть листья, а дальше есть палочками или руками, кто как любит. — и взяла палочками кусочек свининки с рисом и яичным желтком и надкусила.

— Понятно. Вы очень красиво едите, — улыбнулся юноша, — Ну-с, я тоже попробую!

И взял солёный цзунцзы. Потянул за верёвочку. Та, падлюка, не поддалась! Узел был завязан крепко, кто так постарался-то⁈ Сань Сан нахмурился от того, что не получилось также изящно, как у Мэй, потянул сильнее. Узел всё равно не поддался! Тогда потянул ЕЩЁ СИЛЬНЕЕ!!! Упёршись локтем в стол, и верёвочка-таки лопнула, а цзунцзы выскользнул из рук, описал в воздухе дугу и шлёпнулся на стол, бамбуковые листья раскрылись, горка горячего клейкого риса с кусочком свинины вывалились прямо посередине столешницы.

Сань Сан замер с верёвочкой в руке.

Мэй посмотрела на горку риса, сжала губы в трубочку, чтобы не засмеяться, но не сдержалась и залилась девичьим смехом. При чём так невежливо, несдержанно! Куноити вообще ни разу так не смеются! Но она смеялась искренне красиво, как не смеялась уже очень давно. Казалось бы, ну уронил он закуску, ну и что? Но на неё это сработало. Когда все вокруг идеальные, этот мальчишка был просто собой. Неуклюжий, забавный. Ну и, может потому что он ей нравился? Поэтому для неё всё выглядело мило.

— Вот же, — пробурчал растерянно Сань Сан. — Я такой неряха, госпожа Мэй, простите, даже цзунцзы не могу развязать. Что ж за день сегодня такой, не понимаю…

— А по мне, так прекрасный день, господин Сань Сан, — улыбалась Мэй, как сама же на этих словах одёрнула себя:

«Зачем я это сказала? Он может не так подумать… Я не должна быть слишком милой с ним. Это лишнее. Не нужно переусердствовать. Не хочу разбивать ему сердце, я кажется нравлюсь ему… Лучше не раздувать искру в пламя… тушить ведь нечем…»

Но вторая её половина, что уже начала смотреть на Сань Сана с тёплым покровительством, с каким зрелые женщины смотрят на симпатичных юношей, ответила: «Не переусердствовала, а сказала правду. День у него и правда прекрасный. Встретил куноити-архимагистра, сидит развлекается. Знал бы он насколько я крута! И, вообще, наверняка Юкка смотрит в оба и корит меня за происходящее — пусть. Уж сама я себя точно не буду ругать, что отдыхаю в компании этого милашки, имею право один раз в жизни отдохнуть!»

Так что их посиделки продолжились.

Они поели цзунцзы. Мэй снова показала Сань Сану, как правильно разворачивать закуски, Сань Сан больше не ронял их. Им обновили бульон. Мэй обожгла язык, Сань Сан охнул и предложил ей подуть на ложку, та сказала, что взрослая женщина и сама умеет дуть, и свернув губёшки в трубочку, приступила, а он наслаждался видом сиего действа. Похоже, она даже не понимала, что он по-своему наслаждается обедом. Разговор шёл сам собой. Сань Сан рассказывал про свою провинцию, матушку, про то, что в Пекине ему не нравится дождь, но нравятся белые акации на улицах, не нравится, как орут носильщики, но он без ума от местной еды, а ещё, что хочет на праздничных гонках обязательно увидеть драконьи лодки и как бьют в барабаны. Мэй слушала, и иногда отвечала. Про свою выдуманную деревню Чэньцзятун она рассказывала минимум, мол та небольшая, вокруг персиковые сады, матушка её строгая, отец умер шесть лет назад, замуж так и не вышла из-за постоянной работы, да и война идёт, не до этого, детей у неё нет, с матушкой живёт вдвоём в маленьком домике у дороги. Всё это она придумывала на ходу, при чём складно, как куноити клана Тени и должна уметь придумывать. При этом она ловила себя на том, что некие детали в её выдумке уже будто бы и не выдумки, а просто тёплые образы, мечты… о которых грезит женщина её возраста… О маленьком домике, детишках, тёплой семейной жизни.

В какой-то момент Сань Сан вдруг сказал:

— Госпожа Мэй, я спрошу одну вещь, и простите меня, если это неприлично. У Вас руки… как у девушки, которая занимается боевыми искусствами. А ещё заметил, как Вы поправляли волосы, очень собрано. — он улыбнулся и чуть приподнял подбородок, расправил плечи, — Я ведь дома в провинции тоже немножко занимался, выучил пару приёмчиков. Даже один эфирный узел пробудил, мне один монах сказал, что я — неофит. Так вот я и подумал, а может быть, вы тоже практик, как и я? У вас вон какая сноровка…

Мэй чуть улыбнулась.

Наверняка Сань Сан, по своему уровню, почувствовал в ней ауру. Так что она могла сказать, дескать кто — она среди рангов. К тому же инициированный — та ступень, на которой деревенская девушка из-под Баодина вполне могла оказаться, если в её роду кто-то учил.

— Вы наблюдательный, господин Сань Сан. У меня дядя был воин, обучил меня в детстве. Я иницированная. Самая низшая ступень, ничего серьёзного. Просто чтобы за себя постоять, если вдруг что, так что будьте осторожней, господин Сань Сан, — и улыбнулась.

— Инициированная⁈ — тот подался вперёд с искренним восторгом. — Госпожа Мэй! Это же — это же замечательно! Я-то всего неофит, а вы уже инициированная! У нас в деревне инициированные — уважаемые люди! У нас в храме был один такой, к нему все ходили за советом! А Вы покажете мне пару приёмчиков? Пожалуйста!

Мэй рассмеялась.

— Господин Сань Сан, в закусочной приёмчики не показывают.

— Ну не в закусочной! Где-нибудь в другом месте! Только один! Я матушке расскажу, гордиться будет!

— Ну-у-у, может быть, и покажу, — сказала Мэй медленно, — только если ты мне закажешь ещё вон того чая. Кажется, то «Облачный туман» с горы Хуаншань, я такого в жизни не пила, у нас в Баодине его не завозят.

— Делов-то! — Сань Сан вскочил. — Тётушка Лю! Тётушка Лю, нам, пожалуйста, того чая, Облачного тумана! Один чайничек! Самый большой!

— Ишь ты, разорится решил, — усмехнулась тётушка Лю с другого конца зала, но довольно. — Облачный туман у меня по тридцать вэней чайник, мальчик. Потянешь?

— Потяну! — гордо ответил Сань Сан и сел обратно.

Мэй смотрела на него с ОЧЕНЬ довольным лицом. Надо же, мальчик-курьер готов выложить последние деньги за какой-то чай. По правде говоря для Мэй — этот чай ничего не стоил. Она была архимагистр, богата, сильна, красива, можно сказать, хозяйка жизни, даже если учесть, что работает в элитнейшем отряде куноити и ограничена в реализации желаний, могла позволить себе практически всё в этой жизни. И то, что этот мальчишка, только что согласился выложить наверняка бОльшую часть своей зарплаты, вызывало в ней тёплые эмоции. Было в этом что-то своё, не имеющее цены. Так что она, подавив улыбку, совершенно точно покажет ему пару приёмов, а ещё пробормотала:

— А он довольно милый…

И тут же испугалась, что он услышал! Подняла глаза. Но Сань Сан смотрел в сторону тётушки Лю, что доставала с полки чёрную банку с чаем, и явно ничего не услышал. Слух у неофита и не должен был быть таким, чтобы услышать шёпот ещё и в шуме закусочной. Так что Мэй с облегчением выдохнула. Но не надолго… Ведь в дверях появилась её напарница — Шизука!

Та вошла деловито, без церемоний. В простом зелёном халате, волосы заколоты шпилькой, в руке корзинка с овощами. На вид — обычная азиатка лет двадцати пяти, ничего особенного. Глаза живые, весёлые. Вообще, среди куноити Шизука была хороша в наблюдении, но абсолютно ничтожна в импровизации, прям как большинство японок, что любили жить по инструкции, и никогда не заступать черту, где начиналось поле самодеятельности. Так что Шизука любила выполнять задачи по пунктам. Сейчас ей выдали задачу поддержать легенду Мэй, вот она и приступила к выполнению. Увидела Мэй за пятым столиком. И без секунды промедления, и вообще не оценивая ситуацию, осветилась наигранной радостью и крикнула на весь зал:

— Мэй! Вот ты где! А я тебя по всему кварталу ищу!

Мэй внутри себя умерла.

«НЕ НАДО, ШИЗУКА… ОСТАНОВИСЬ. МОЛЮ!!! ТЫ ВСЁ ИСПОРТИШЬ…»

И, не дёрнув ни мускулом кукольного лица, послала Шизуке очень короткий взгляд, каким куноити старшего звена сообщает младшей: Свали. Немедленно.

Шизука этого взгляда, к сожалению, не считала. Просто кивнула, дескать, я тут и пришла тебе помочь, сестрёнка! А ты подыграй мне!

И поэтому бодро подошла к их столику, поставила корзинку на свободный стул и сказала:

— Ты что тут делаешь, сестрица? Я тебя уже два часа жду дома! О, а это кто? — и взглянула на юного кавалера.

Мэй же смотрела на Шизуку.

«Шизука сказала жду дома. СКОТИНА. То есть со стороны выходит — она подружка, которая живёт в этом же квартале. Сань Сан уже услышал от тётушки Лю, что в этом квартале меня никто не знает! А теперь у меня в этом квартале оказывается есть подружка, которая меня по всему кварталу ищет! А-А-А-А-А-А! УБЕЙТЕ МЕНЯ! Сань Сан точно это услышал, он же не глухой. Сейчас сложит два противоречия „здесь меня никто не знает“ и „у моей подружки тут дом“, и это сложится в дыру, в которой утону я и моя легенда!»

Мэй улыбнулась — очень-очень тепло, очень естественно, как улыбаются подружкам, и сказала, упреждая Шизуку:

— Шизука! Извини, я задержалась! Вот, — и кивнула на юношу, — это господин Сань Сан, мы познакомились в переулке. Господин Сань Сан, это Шизука, мы с ней только пару дней назад знакомы. Помните, я говорила, что у нас тут дальняя родственница? Вот это её соседка, очень милая девушка, мы быстро сдружились. Шизука сегодня нам с матушкой обещала помочь с покупками, потому что знает где на рынке лучшие овощи. — и посмотрела на Шизуку ОЧЕНЬ пристально.

Шизука похлопала глазами и поняла, ага! Корректировка!

— Да-да-да! Точно, я тебя у твоей родственницы как раз и искала, а тебя нет, ну и пошла по кварталу, искать.

— А родственница где живёт? — спросил Сань Сан, отпив чай.

Мэй и Шизука выпалили одновременно:

— На улице Лотосов.

— На улице Серой Цапли.

И обе замерли. ЗАРАЗА! КАК ТАК-ТО!

Сань Сан прищурился, тихо хмыкнул.

Мэй спасла ситуацию:

— На углу улицы Лотосов и улицы Серой Цапли. Угловой дом, выходит на оба переулка одновременно. Так что и так, и так правильно.

— А-а-а, тогда понятно, — улыбнулся Сань Сан, — Ну да, угловые дома часто на два переулка выходят. У нас в деревне у одного купца тоже такой дом, его то на улицу Старого Колодца записывают, то на улицу Новой Кузницы, потому что и так, и так.

Шизука выдохнула.

Мэй тоже.

Тётушка Лю принесла чайник Облачного тумана, поставила на стол с гордым видом, налила всем по пиале, и Мэй с такой искренней радостью схватилась за горячую пиалу, будто там и не чай вовсе, а спасение. Шизука села к ним, проверила ауру Сань Сана и убедилась, что тот — точно неофит, так что полностью расслабилась, посмотрела на Мэй — уже спокойнее, взгляд извиняющийся, мол, прости, с порога влезла, чуть не наломала дров.

Мэй ей ответила, медленно моргнув: потом. Сейчас просто играй подружку и не переусердствуй.

Шизука кивнула.

Посиделки продолжились, но недолго, на минут пятнадцать. Сань Сан болтал теперь на двух: рассказывал Шизуке ту же чепуху про матушку, акации и драконьи лодки, Шизука отвечала ему беспечно, подшучивая. Мэй пила Облачный туман, что оказался действительно прекрасным, с насыщенным ароматом, долгим послевкусием хвои и лимона, и думала о том, что всё же её будут ругать, раз прислали Шизуку. Но этот день того стоит.

Вскоре Сань Сан расплатился, при чём делал это долго, путано, считая вэни два раза, так как в первый раз сбился из-за шутки Шизуки, и в итоге выложил тётушке Лю на стойку столбик медных монет, а сверху — один маленький серебряный, которого ему явно было жалко, но без него тридцать вэней за чай не покрывались. Тётушка Лю тепло улыбнулась и распрощалась с ними.

Они вышли с закусочной.

— Насчёт приёмов, господин Сань Сан, — произнесла мягко Мэй, — могу показать прям там, — и указала на безлюдный переулок.

— А я думала, мы приведём его домой, к твоей матушке, — хихикнула Шизука.

— Шизука. — фыркнула Мэй.

— Да шучу я, шучу, она бы нас точно прибила, — лыбилась та, имея ввиду наставницу Каэдэ.

— Я буду очень рад, госпожа Мэй! — горели глаза у юного Сань Сана.

— Тогда идём, — хмыкнула деловито Мэй.

Они зашли за закусочную, в кривой проход между двух глухих стен, за маленькой калиткой, что никогда не запиралась, так как запирать её было не от кого. Двор оказался старый, ещё от династии Мин, посередине установлен каменный колодец с деревянной крышкой, по сторонам росло три куста жасмина — два цветущих, один уже отцветший, от чего стоял сладковатый запах, по бокам лепились низкие глиняные домики с прикрытыми окнами, в общем, сейчас тут было пусто, наверняка жители — кто на работе, кто на рынке, утро как-никак, чего дома сидеть?

Мэй, естественно, выбрала это место не случайно, так как имела в голове список подобных местечек: тихих, проходных, с двумя выходами на разные переулки. Удобное место, чтобы показать мальчишке-неофиту пару движений и не привлечь внимания.

Шизука вошла за ними, поставила корзинку у колодца и оглянулась:

— Какой удобный двор…

— Да, можем делать что хотим и никто не услышит, — согласилась Мэй.

Сань Сан сглотнул, подумав О СВОЁМ. ПРЯМ ВСЁ ЧТО ХОТИМ! Такое ему лучше не говорить, хе-хе. Сам же посмотрел на жасмин с восхищённым простодушным видом:

— У нас в провинции тоже жасмин, но не такой, мельче, и пахнет слабее. А тут — вот это да! Пахнет так, что голова кружится!

— У вас, господин Сань Сан, голова кружится ото всего, — ухмыльнулась Шизука с кошачьей интонацией, как кошка над мышкой. — От лужи, от цзунцзы, от чая, от жасмина. Вы вообще удивительный человек. От госпожи Мэй у вас, вон, тоже кружится небось. Я заметила как у вас глазки блестели.

Сань Сан покраснел.

— Это… как бы…

Мэй же на эту реплику взглянула на Шизуку так, что та тут же пожалела о сказанном.

— Шутка! — улыбнулась неловко Шизука, — Просто пошутила, господин Сань Сан! А вы уже покраснели! Как же легко вас смутить!

— Простите, — смущённо отозвался юнец.

— Хорошо, давайте уже приступать, господин Сань Сан, — произнесла Мэй ровным голосом, отворачиваясь от Шизуки. — Как и договаривались — пара движений. Не больше. Встаньте к колодцу. И смотрите внимательно, показываю только один раз.

Юноша послушно подошёл и встал перед ней с самым серьёзным лицом, какое бывает у школяров на первом уроке. Шизука уселась на край колодца, скрестила ноги, подол зелёного халата приподнялся выше, чем положено приличной молодой женщине, и приготовилась смотреть.

Мэй встала в стойку. Самая базовая, которую в любой китайской школе боевых искусств учат на первом году обучения в боевых сектах, куноити японского клана Тени такие изучали ещё в семь лет. Мэй сознательно воспроизвела её в чуть-чуть деревенском исполнении — с лёгким наклоном корпуса не туда, с не очень чистой расстановкой бёдер, чтобы это выглядело как стойка девушки, которую учил дядя-провинциальный воин.

— Это базовая стойка, — произнесла она как училка. — Ноги на ширине плеч, чуть-чуть согнуты. Вес на опорную ногу. Корпус прямой, но не напряжённый. С этой позиции начинается бой. Понятно?

— Понятно! — Сань Сан попытался исполнить. Получилось ужасно.

— Не так, — мягко поправила Мэй. — Вот так.

Затем показала простой удар ладонью — медленно, в три фазы. Сань Сан попробовал.

— Господин Сань Сан, — терпеливо произнесла Мэй, — Вы рукой ведёте не оттуда. Удар идёт не от плеча, а от бедра. Попробуйте ещё раз, попробуйте ударить меня.

— Но я не хочу Вас бить! — тут же возмутился малец.

— Вы не причините мне вреда таким ударом, господин Сань Сан, — с улыбкой успокоила его Мэй, — не забывайте, я — инициированная, так что поставлю блок, а удар погасится. Это для урока. Бейте.

Мальчишка с ОЧЕНЬ несчастным видом нанёс удар.

Мэй подняла левое предплечье в стандартной блокировке, настолько отработано, что смогла бы заблокировать удар вражеского архимагистра. Удар Сань Сана ткнулся ей в предплечье. Тук. Мягко, неуклюже, по-неофитски. Та одним ловким движением мягко положила ладонь на его запястье, зафиксировала, чтобы показать ему, как можно не только блокировать удар, но и поймать противника в захват. Вероятно, ей хотелось выпендриться перед ним, чтобы понравиться ему ещё больше.

И в этот короткий миг, соприкосновения через ткань, через активированный эфир, в коем у неё стоял собственный маскировочный слой, из его кожи в её перетекло что-то очень тонкое, неуловимое.

И Мэй ничего не почувствовала.

Это была метка.

Юный Сань Сан поставил её на тех же частотах, на которых у Мэй стояла маскировка, и та прилипла к её НАСТОЯЩЕМУ эфирному фону беспрепятственно и растворилась, как капля в стакане воды, без эха, а после — осела в эфирном узле, у ключицы.

— Вот так, — сказала Мэй, взяв в захват его руку. — Почувствовали? Удар погасился, пошёл вбок, ушёл в землю. И теперь Вы в моей власти, господин Сань Сан, я могу выйти на контр-удар или сделать Вам болевой. — и улыбнулась, держа его за руку. Потом опомнилась, тут же отпустила его и, отведя взгляд, скромно произнесла, — это… базовый принцип защиты. Запомните.

— Запомнил, — сглотнув, ответил юный Сань Сан.

— А если, — высказалась Шизука с колодца, с медовой ноткой, от которой у Мэй внутри сразу зажёгся маленький красный тревожный огонёк, — такой же удар придёт с другой стороны? Скажем, со спины? У Вас, господин Сань Сан, в провинции учили, что делать, если ударили со спины?

— Со спины? — Сань Сан обернулся к ней. — Нет, не учили. Со спины же, наверное, не по-воински это. Плохо.

— Со спины это очень… очень плохо, господин Сань Сан, — пропела Шизука и спрыгнула с колодца. — Я вам покажу. Не двигайтесь. Стойте смирно. Это будет моим уроком для вас, Сань Сан.

Мэй открыла рот, чтобы её остановить, но не успела.

Шизука встала позади мальчишки, обхватила его шею правым предплечьем — мягко, не сжимая, и потянула на себя, прижав его к сисяндрам. Сань Сан тут же покраснел, как кипящий чайник! Юхууууууу! Что происходит⁈ Так Шизука ещё погладила его свободной рукой по груди, провела по халату, как бы придерживая, ага.

— Это, господин Сань Сан, — промурлыкала Шизука ему в самое ухо, — называется удушение через локтевой сгиб. Чувствуете, как ваше горло перекрывается? Я душу не сильно. Если бы была серьёзна — через десять секунд вы бы лежали тёпленьким, прям тут.

— Чувствую… очень хорошо ВСЁ чувствую… — выговорил Сань Сан еле слышно.

— А ещё, — Шизука прижалась чуть теснее и подбородком потёрлась о его затылок, — этот приём очень удобен тем, что в таком положении мальчик не может убежать. Совсем-совсем. Ему остаётся только стоять и греть мне грудь спиной. Согласитесь, господин Сань Сан, неплохо вышло? Вы очень тёплый, кстати. Я бы даже сказала — горячий.

— Шизука, — просверлила Мэй низким голосом.

— Я учу, госпожа Мэй! Показываю удушающий захват! — и снова зашептала юноше на ухо, — Господин Сань Сан, вы так напряжены. Расслабьтесь. Прижмитесь поплотнее, иначе техника не сработает. Вот, молодец. А теперь скажите мне, господин Сань Сан, у вас там, ниже, на халате — это просто складка такая интересная, или кое-что другое?

— Складка… — выдавил Сань Сан.

— Какой стесняшка, — облизнулась та.

Мэй закрыла глаза.

— Шизука. Отпусти его. Сейчас же.

— Секундочку, — ответила та и вновь мягонько прижимая юношу к себе, сладко произнесла, — запомните этот урок, господин Сань Сан, если в следующий раз на вас в переулке нападёт девушка, помните: главное в этой ситуации, чтобы вам было приятно, а там уже как-нибудь выкрутитесь.

Сань Сан, красный по самые уши, закивал. Шизука весело улыбалась и даже не подозревала, что через её локоть, прижатый к его шее, уже впечаталась эфирная метка.

В итоге японка отпустила.

Юнец глубоко вдохнул после удушающего, будто вынырнул с воды на поверхность, качнулся, оправил халат двумя руками, особенно тщательно спереди по низу, затем затянул хвост волос, и повернулся к Шизуке, весь красный, как майский закат над Шичахаем.

— Это… — сказал он еле слышно. — Это… крутой приём!

— Правда? — невинно спросила Шизука, сложив руки за спиной и покачиваясь с пяток на носок. Комплиментик ура! Ещё и качнула сисяндрами, мол вот к этому достоянию Японии ты только что прикасался!

— Очень крутой! Очень-очень-очень! — трепетал краснющий Сань Сан.

— Вот как, — улыбалась Шизука, — А лучше, чем у госпожи Мэй?

И в дворике стало тихо.

Да это ж классическая бабья провокация!

При чём Шизука сама чертыхнулась! Зачем она спросила ЭТО! Да оно само вырвалось!

Мэй ПОСМОТРЕЛА на неё с ТАКИМ ровным выражением лица, с каким куноити убивают, ну или ведут с младшими ОЧЕНЬ долгую воспитательную беседу без свидетелей. Однако, она не вмешалась — сама ждала, что ответит мальчишка.

Сань Сан подумал секунду и тем же растерянным голосом, каким нёс всю утреннюю чепуху, честно ответил:

— Нет. У госпожи Мэй лучше.

Шизука надула губы. Получилось так натурально и так комично, что Мэй на секунду перестала на неё сердиться, потому что обижаться на Шизуку с надутыми губами было невозможно.

— Вот блин, — сказала Шизука. — А я так старалась! Даже потёрлась! Господин Сань Сан, вы меня обижаете. Может, мне ещё какой-нибудь приёмчик показать? У меня вот есть ещё один, он называется «удушение бёдрами». Давайте я сяду на вас сверху и… ну, в общем, остальное вам в вашей деревне лучше не рассказывать, да и ваша матушка не одобрит. Но показать могу. Вон колодец удобный, я могу сесть на крышку, вы подойдёте, и…

— Шизука, — сказала Мэй.

— Чегошеньки?

— Достаточно.

— Ну госпожа Мэй! Я же по-доброму! Господин Сань Сан, ну скажите ей, что вам будет полезно!

КОНЕЧНО ПОЛЗЕНО! Хотел он прокричать на весь Пекин. Но ответил скромно иное:

— Госпожа Шизука, — выговорил он. — Боюсь, третий приёмчик я не переживу. Матушка предупреждала, что в Пекине женщины бойкие, но я не думал, что настолько. У меня ж в груди до сих пор всё колотится. И в горле горит. И ещё кое-где, но об этом, простите, вслух не буду.

Шизука прыснула через нос, как девчонка-подросток.

— Ох, Сань Сан, ну ты прелесть! Всё у тебя «там» в порядке, я тебе как женщина говорю. У тебя там даже очень в порядке, я ж видела. Тебе бы жену хорошую, чтобы она тебе там по утрам кое-чего делала, и был бы ты счастливый человек.

— Шизука! — Мэй повысила голос.

— Молчу. Всё. Молчу.

Мэй посмотрела на юношу.

— Господин Сань Сан, нам с Шизукой пора. Матушка действительно начнёт беспокоиться, если я сегодня задержусь дольше. Пора прощаться.

Тот моргнул, будто не ожидал такой скорой разлуки, но понимающе кивнул.

— Понимаю. Спасибо вам за это утро. Я никогда его не забуду. Самый хороший день в моей жизни в Пекине.

— Как и в моей тоже, господин Сань Сан, — тихо ответила Мэй.

Он поклонился им обеим — три раза, очень глубоко.

— Прощайте, госпожа Мэй. Прощайте, госпожа Шизука.

— Прощайте, господин Сань Сан, — ответила Мэй.

— Прощай, красавчик, — ухмыльнулась Шизука. — И купи себе нормальные тапки. И помни: если на тебя сзади напала девушка — не вырывайся сразу. Может, ей просто грустно.

— Шизука, — проворчала устало Мэй.

— Молчу.

— Запомнил, госпожа Шизука, я… я пошёл, — кивнул Сань Сан и, захватив тубус, первым побрёл на выход со двора.

Мэй и Шизука смотрели ему вслед.

— Уф, а он всё-таки милаш и горячий.

— Шизука.

— Что? Его ж, наверное, дома никто не тискает, а жаль, такой хорошенький, я бы его…

— Шизука, помолчи.

— Ну, всё-всё, молчу.

А Сань Сан, выйдя в переулок, побрёл к центру города, ухмыляясь. Выбросил накладные усы, после — и тубус, хрустнул шеей и закинул в рот пару орешков и устало вздохнул, однако с кривой ухмылочкой:

— Ну вот, птички помечены. Осталось только добраться до их курятника, хе-хе…

Примечание: следующая обнова будет — две главы, а то вы меня прибьёте, если я скину одну с тем моментом, где она закончится xD так что, пожалуйста, дайте мне времени подготовить сразу ДВЕ главы)