Знаете, что самое ироничное в контакте с чистой, концентрированной аномалией? Она вовсе не ощущается как магия из детских сказок. Никакого тепла, никакой божественной благодати. На первый взгляд, это просто дикое, выжигающее напряжение. Как если бы ты решил проверить напряжение в розетке, засунув туда два гвоздя, а вместо 220 вольт тебе в физиономию плеснули высоковольтной дугой с ЛЭП.

Мои пальцы коснулись многогранника. И мир… мир просто лопнул.

Свет брызнул из глаз, из ушей, кажется, даже из пор. Я не успел даже вдохнуть, как меня швырнуло обратно. Удар о пол был таков, что оставшиеся в моих ногах иглы жалобно звякнули, а позвоночник прошило электрическим разрядом от копчика до затылка. Кристалл отлетел в сторону, вращаясь, как сумасшедшая юла, и замер на куче черного пепла, продолжая излучать этот режущий, абсолютно неестественный белый свет. А я лежал, пульсировал болью и смотрел в потолок, ожидая, когда же меня начнет выворачивать наизнанку, превращая в очередную ходячую операционную.

Секунда. Две. Три.

Ничего. Никаких рогов, костяных скальпелей или желания сожрать мозг ближнего своего. Система перед глазами висела мертвым грузом, мигая критической ошибкой. Я всё ещё был Александром Кимом. Разве что на половину веса меньше, учитывая полное отсутствие чувствительности ниже пояса.

И именно в этот момент, когда я лежал, окутанный запахом озона, жжёного сахара и собственной крови, электричество вернулось.

Это произошло буднично. Без фанфар. Сначала тонко, по-крысиному пискнула ожившая аппаратура. Потом мерзко, захлебываясь, загудел светильник на потолке, выбрасывая на стены нервные тени. И, наконец, с влажным, чавкающим лязганьем щелкнул электромагнитный замок на входной двери. Тот самый замок, который полчаса назад держал меня взаперти, как крысу в лабиринте.

Дверь распахнулась. Не плавно, а с грохотом, словно её вынесли тараном. Что, впрочем, было недалеко от истины.

В пролом ввалился Морозов. Наш непобедимый мусорщик выглядел так, будто он только что прогулялся через мясорубку. Чёрный костюм был порван на плече, галстук сбит набок, а на скуле красовалась свежая гематома, наливающаяся сочным баклажанным цветом. За его спиной маячили двое амбалов в тактической экипировке — те самые ребята из его «чистильной» команды, которых я иногда видел курящими у служебного входа. Сейчас они держали в руках короткоствольные автоматы и смотрели на окружающую реальность с выражением людей, очень сильно жалеющих о выбранной профессии.

Морозов шагнул в палату. Окинул взглядом разгром. Остановился на мне.

Примечательно, что в его взгляде не было ни капли сочувствия. Только холодный, оценивающий расчёт. Он смотрел на меня так, как я смотрю на рентгеновский снимок: ищет переломы, опухоли и метастазы. Нашёл.

— Ким, — произнёс он ровным, лишённым интонаций голосом. — Ты живой или это ты уже так мутируешь?

Я попытался сесть. Естественно, из этого ничего не вышло. Нижняя часть тела осталась лежать мёртвым грузом, а верхняя только дёрнулся, заставляя воткнутые в живот иглы противно заскрежетать при падении на пол.

— Я бы сказал, что сижу, — хрипло выдавил я, сплёвывая сгусток крови на плитку. — Но это будет наглой ложью. Ноги не работают. Как и моя вера в человечество. А ты откуда взялся? Решил вовремя сдать труп в морг, чтобы премию не срезали?

Морозов не оценил шутку. Он шагнул ближе, огибая ногой обломки обсидианового стола. Его ботинок раздавил кусок кости — один из тех самых скальпелей, что торчали из спины Вики. Кость хрустнула, как сухарь.

— Электричество отрубилось, мы с командой заблокировались в серверной, — буднично пояснил он, наклоняясь надо мной. — А как свет дали, пошли тебя искать. Ты у нас, считай, ценный кадр.

Он скользнул взглядом по моим ногам. По чёрным иглам, которые всё ещё торчали из бёдер и голеней, но уже начали терять свою угольную плоть, осыпаясь безобидным пеплом. А потом его взгляд зацепился за кристалл.

Чистый фрагмент. Базовый осколок.

Он лежал в шаге от меня и светился так, что на него было больно смотреть. Морозов замер. Я заметил, как дрогнули его пальцы. Он хотел. Чёрт, я готов был поклясться, что этот ублюдок прямо сейчас испытывает самую настоящую, животную жажду. Как наркозависимый, увидевший шприц с чистым героином. Но он не двинулся с места.

— Красивый, — тихо сказал кто-то из его подчинённых за спиной.

— Не дышите на него, — огрызнулся Морозов. Он полез внутрь пиджака и вытащил тяжёлый, матово-серый контейнер. Размером с человеческую голову, весь в заклёпках и предупреждающих знаках, он выглядел как урна для праха, перекочевавшая из фильма про пришельцев.

Морозов подошёл к кристаллу. Достал из кармана длинные клещи с резиновыми рукоятками. Аккуратно, словно обезвреживал ядерную боеголовку, подцепил осколок и опустил в контейнер. Крышка захлопнулась с глухим, тяжёлым лязгом. Щелчок замка. Свет в палате сразу померк, словно кто-то выкрутил лампочку на минимум.

И в этот момент система перед моими глазами ожила. Никаких красных ошибок. Никаких таймеров смерти. Сухой, машинный отчёт, который я готов был расцеловать:

ПОГЛОЩЕНИЕ ОТМЕНЕНО

ФРАГМЕНТ ИЗОЛИРОВАН

ИНТЕГРАЦИЯ: 45% (СТАБИЛЬНО)

СМЕРТЬ НОСИТЕЛЯ: ОТМЕНЕНА

Сорок пять процентов. Я застрял на середине пути. Ни туда, ни сюда. Полуфабрикат. Кусок мяса с мёртвой рукой и парализованными ногами. Но, чёрт возьми, живой! Живой, чтобы харкать кровью и бесить начальство. Я рассмеялся. Грязно, хрипло, захлёбываясь слюной и пеплом.

— Чего ржёшь? — Морозов убрал контейнер в кейс, который тут же забрал один из амбалов.

— Жизнь прекрасна, Виктор Андреевич, — выдавил я, глядя в побелёный потолок. — Девочка-мутант где?

Морозов огляделся. Внимательно посмотрел на лужу чёрной жижи у стены, на обрывки кожи и ткани, валяющиеся на полу. Вики нигде не было. Тело испарилось, растворилось в аномальной тьме, оставив после себя только запах озона и лёгкий, едва уловимый флёр формалина.

— Сбежала, — констатировал Морозов. — Или рассосалась. Считай, тебе повезло. Меньше бумажной волокиты.

Он щёлкнул пальцами. Амбалы среагировали мгновенно, убрав стволы и достав складные носилки. Классика. Холодные, жёсткие, алюминиевые перекладины. Мои любимые.

— Осторожно, — бросил Морозов, хотя в его голосе заботы было не больше, чем в инструкции по эксплуатации газонокосилки. — Иглы из ног не выдергивать. Пусть рассосутся сами, иначе кровотечение не остановим.

Амбалы подхватили меня. Мой позвоночник протестующе взвыл, а правая рука бессильно повисла. Левая, мёртвая и тяжёлая, болталась как чужая. Меня уложили на носилки, и я наконец-то смог разглядеть коридор за дверью.

Там был ад. Хотя нет, ад — это слишком красиво. Это был обычный, бытовой, медицинский мракобесий бардак. Лампы дневного света мигали, освещая разгром. Обрывки историй болезней, раскатившиеся шприцы, лужи непонятного происхождения. А ещё — люди. Они выползали из палат, как сомнамбулы. Испуганные, мятые, с дикими глазами.

И тут я увидел её.

Лиза.

Она не шла. Она летела. Расталкивая пациентов, перепрыгивая через перевёрнутую каталку, она неслась ко мне, и её лицо было таким… живым. Таким неистовым, что у меня защемило в груди сильнее, чем от перерезанных нервов. Её глаза были красными, мокрыми от слёз, которые она даже не пыталась вытирать. Она кричала, но я не слышал её из-за гула в ушах. Я видел только её губы, беззвучно выкрикивающие моё имя.

Морозов попытался преградить ей путь, выставив руку, но она просто прошила его взглядом, от которого мусорщик невольно отступил.

— Не трогай его! — голос вернулся резко, ударив по барабанным перепонкам. — Я сама!

Она вцепилась в правый край носилок. Её пальцы, такие маленькие, но удивительно крепкие, сжали мою здоровую ладонь. И я сжал в ответ. Изо всех сил, на которые только был способен.

— Ты идиот, — прошептала она, склоняясь надо мной. Слёзы капали мне на лицо, горячие, солёные. — Ты чертовски эгоистичный сукин сын, Саша Ким.

— Я знаю, — прохрипел я, пытаясь улыбнуться. Губы не слушались. — Но ты ведь всё равно прибежала.

— Прибежала. — Она всхлипнула и с силой сжала мою руку, словно боялась, что я растворюсь в воздухе, как моя пациентка. — Я думала, ты… Я видела свет…

— Это просто лампочка перегорела, Лиз. Ничего особенного.

Она не улыбнулась. Она просто смотрела на меня, и в её глазах, обычно таких спокойных и непроницаемых, сейчас бушевала буря. Обида. Страх. И что-то ещё. Что-то горячее, граничащее с отчаянием. Она держала меня так, будто я был единственным якорем в этом сошедшем с ума мире. И, что немаловажно, мне это нравилось. Чёрт, как это было приятно — чувствовать её тепло, когда моё собственное тело превратилось в кусок ходячего льда.

Мы покатили по коридору. Амбалы двигались быстро, но Лиза не отставала, всё ещё сжимая мою руку. Мимо проносились искажённые лица. Инна из регистратуры сидела на полу и вытирала невидимых пауков с платья. Интерн Паша тупо смотрел на скальпель в своей руке, словно не понимал, как он тут оказался.

И тут на моём пути возникла Анастасия. Ну разумеется. Катастрофа не могла обойтись без этого ходячего катастрофического фетиша.

Она стояла, прислонившись к стене, в изорванном халате, с растрёпанными рыжими волосами. Её глаза блестели. Не от страха. О нет. От возбуждения. Она смотрела на меня — на мои раны, на мою мёртвую черную руку, на носилки — с таким выражением, с каким коллекционер смотрит на уникальную марку.

— Доктор Ким, — протянула она томно, облизывая пересохшие губы. — Вы… вы просто бог разрушения. Я знала, что в вас есть эта… тёмная сторона.

Я закатил глаза.

— Анастасия, идите в палату. И уколитесь аминазином. Вам полегчает.

Она хихикнула, словно я сделал ей комплимент, и её пальцы скользнули по моему плечу — по здоровому, к сожалению.

— Вы ещё вернётесь ко мне, доктор. Я буду ждать, — промурлыкала она, глядя мне в глаза с такой откровенной жадностью, что мне стало не по себе. Даже будучи наполовину трупом, я умудрялся притягивать всякую психопатию. Видимо, это мой дар.

— Отойдите от пациента, — сухо бросил Морозов, проходя мимо. Анастасия отдёрнула руку, но продолжала смотреть мне вслед с этой жуткой, преданной улыбкой. Брр.

Мы выехали в холл. И тут я увидел Лёху.

Мой друг стоял у стойки администрации. Он всё ещё был бледен, как простыня, его трясло, а глаза были расширены от седуксена и пережитого ужаса. Но он стоял. Он не забился в угол, не убежал. Он ждал.

Когда носилки поравнялись с ним, Лёха шагнул вперёд. Его взгляд скользнул по моему изуродованному телу, по чёрной руке, по бинтам, которые уже пропитывались кровью. Он сглотнул. Тяжело, судорожно.

— Эй, начальник, — голос его дрожал, но он упрямо смотрел мне в глаза. — Ты же понимаешь, что теперь тебе нужна медкомиссия?

— Понимаю, — прохрипел я. — Придётся покупать кресло-коляску. Будешь катать.

Лёха криво усмехнулся. Шагнул вплотную к носилкам, идя рядом, в ногу с амбалами.

— Слушай, — он понизил голос, наклоняясь ко мне. — Хрен с тобой. Уволюсь вместе с тобой, если что. Кому ты ещё нужен, калека несчастный?

В груди стало горячо. Не от аномалии. От чего-то другого. Более простого и человеческого.

— Договорились, — я попытался сжать его локоть, но сил хватило только на слабое движение пальцами. — Только кресло выбирай с моторчиком. Я ленивый.

Лёха кивнул, быстро смахнув что-то с глаз.

А потом я увидел Дмитрия Борисовича.

Наш многоуважаемый главврач сидел в углу холла, прямо на полу. Его дорогой итальянский костюм был изодран, а на коленях красовались пятна от крови и грязи. Он курил. Тяжело, жадно, заглатывая дым так, будто это был чистый кислород.

Когда меня провозили мимо, он поднял голову. И я не узнал его. За одну ночь Дмитрий Борисович поседел. Буквально. Его виски, которые ещё вчера были покрыты ровной чёрной краской (да, он красил волосы, кто бы сомневался), теперь были пепельными. Серыми, как сама реальность вокруг.

Он посмотрел на меня. В его глазах не было обычного высокомерия или злости. Был только животный, первобытный ужас. Ужас человека, который всю жизнь строил финансовые пирамиды, а потом столкнулся с тем, что наверху нет никаких инвесторов. Есть только тьма, и она хочет сожрать его деньги вместе с ним самим.

Его бизнес висел на волоске. Клиника разгромлена, пациенты в шоке, персонал в истерике. И никакие взятки не починят эти стены. Он это понимал. И это понимание ломало его прямо на глазах.

— Ким… — хрипло позвал он, когда я проезжал мимо.

Я не обернулся. Мне было плевать на его проблемы. Мои собственные проблемы были чуть ниже спины и отказывались двигаться.

Скорую помощь грузили у главного входа. Носилки вкатили в салон. Лёха попытался запрыгнуть следом, но один из людей Морозова преградил ему путь.

— Только медперсонал, — буркнул амбал.

— Я медперсонал! — рявкнул Лёха, хватаясь за поручень. — Я его личный хирург, мать вашу!

Лиза уже была внутри. Она сидела на откидном сиденье, всё ещё сжимая мою руку, и не собиралась никуда уходить. Морозов кивнул амбалу, и Лёху впустили.

Двери захлопнулись. Сирена взвыла, разрезая ночь. Машина дёрнулась и помчалась по улицам, унося меня прочь от проклятой клиники.

Я лежал, глядя в потолок салона. Гул мотора, мигание фонарей сквозь тонированные стёкла, запах антисептика и бензина. Лёха что-то тихо говорил Лизе, она кивала, не выпуская моей руки. Её пальцы были тёплыми. Живыми. Они давали мне точку опоры в этом вращающемся мире.

Я закрыл глаза. Боль отступила, сменившись тупой, тяжёлой пустотой. Система перед глазами висела тихой, зелёной плашкой:

ИНТЕГРАЦИЯ 45%. СТАБИЛЬНО

Ну вот и всё. Первая операция завершена. Пациент жив. Ходить не будет, но дышит. Для первого раза в новой реальности — это победа.

Я расслабился, проваливаясь в вязкую темноту наркоза, который сам себе мысленно назначил.

И тут система мигнула.

Нет, не зелёным. И не красным.

Текст проступил белым, резким, как надпись на чёрном экране старого компьютерного терминала. Буква за буквой, беззвучно и неотвратимо.

ПЕРВАЯ СТАДИЯ ПРОЙДЕНА.

Я замер. Мой разум, уже готовый отключиться, резко вернулся в реальность.

ВЫ ОТКАЗАЛИСЬ ОТ СИЛЫ.

ВЫ ВЫБРАЛИ БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ.

Откуда-то из глубины сознания поднялось странное чувство. Не страх. Скорее, отторжение. Как если бы система — этот бездушный машинный интерфейс — вдруг усмехнулась.

ПРОКЛЯТИЕ ОТМЕЧАЕТ ЭТО КАК АНОМАЛИЮ.

ВТОРАЯ СТАДИЯ НАЧНЁТСЯ, КОГДА ВЫ ВСТАНЕТЕ НА НОГИ.

А ВЫ ВСТАНЕТЕ.

ПОТОМУ ЧТО Я — ЭТО ВЫ.

Белый текст погас. Экран растворился во тьме. Система исчезла, оставив после себя лишь звенящую пустоту и леденящий ужас.

Я — это она? Она — это я?

Сирена скорой помощи выла на всё побоище. Лиза сжимала мою ладонь. Лёха тяжело дышал рядом. А я лежал, парализованный, с мёртвой рукой и разорванной нервной системой, и смотрел в темноту.

А потом…

Дёргание.

Слабое, едва уловимое. Там, внизу, в той части тела, которая ещё минуту назад была абсолютно мертва.

Мой большой палец на левой ноге дёрнулся.

Всего раз. Коротко и резко. Словно кто-то нажал на выключатель.

И я понял, что это только начало.