Знаете, в чём главная загвоздка когнитивно-поведенческой терапии? Она требует наличия хоть какого-то адекватного пациента. Ну, то есть человека, который в состоянии отличить реальность от собственных бредовых конструкций. А когда на кушетке лежит гигантский пульсирующий мозг твоего папочки, который на самом деле не папочка, а кусок ходячего проклятия… Тут, как говорится, классическая методика дает сбой.

Мои пальцы сжимали тёплую, пульсирующую плоть. Серое вещество под скользкой оболочкой вздрагивало, посылая в мою левую руку волны чужой, тошнотворной нежности. Ремни, свисающие с обсидианового стола, ласково поглаживали моё предплечье, словно успокаивая: «Тише, сынок, всё хорошо, папа рядом». Бред. Настоящий, клинический, непробиваемый бред.

Но вот что забавно. Мой мозг — тот самый, что три года оплакивал мёртвого отца, — вдруг включил режим хирургического анализа. Холодный, циничный, въедливый. Тот самый, который позволяет мне резать людей, не падая в обморок.

Десять лет. Мы не общались десять лет. До его смерти. Я ушел из дома, когда мне было двадцать. Хлопнул дверью, пожелал ему провалиться в аду вместе с его домашним тиранством, и исчез. Три года назад мне позвонили из морга. Инсульт. Одинокая конура на окраине. Ни друзей, ни родных, кроме меня. Я организовал похороны, стоял у гроба с каменным лицом, даже не уронив слезинки. И жил с этим дальше. С лёгким, но въедливым чувством вины, которое грызло меня изнутри, как медленная, хроническая язва.

И сейчас, примечательно, что именно эту язву проклятие решило разодрать до артерий.

— Ловко, — хрипло сказал я, глядя на пульсирующую кору. Мой голос в этой кромешной тьме звучал жалко, но твёрдо. — Очень, очень ловко. Психологический некроз в чистом виде. Пока моя левая рука покрывается чёрной пакостью, моя психика должна сгнить изнутри. Отличный план. Двухконтурная атака.

Голос в голове — тёплый, родной, с той самой хрипотцой, от которой мне когда-то хотелось сбежать на край света — снова зашептал: «Саша… ты бросил меня. Я гнил заживо, а ты делал карьеру. Ты даже не пришёл на мой зов…»

— Отстань, — я крепче сжал мозг. Пальцы вязли в тканях. — Ты не он. Мой отец помер! Сдох, потому что пил, как свинья, и считал, что весь мир ему должен. А ты… ты просто дешёвая галлюцинация. Порождение моего подсознания.

Масса подо мной вздрогнула. Обсидиановый стол издал низкий, утробный гул. Моя вина — это топливо. Моё раскаяние — это кислород для этого чудовища. Чем больше я буду оправдываться, тем крепче оно меня сожрёт.

Ладно. Если я не могу разорвать эту мембрану силой, я разорву её логикой. Я врач. И сейчас я проведу сеанс психотерапии с тем, что меня убивает.

— Значит так, папочка, — я закашлялся, выплёвывая сгусток крови на чёрный камень. — Давай разберём твои когнитивные искажения. По пунктам. Для начала: вина. Ты пытаешься навесить на меня ответственность за твою жизнь. Это классическая манипуляция. Я не выбирал быть твоим костылем. Я выбрал быть хирургом.

Мозг в моей руке дёрнулся, посылая волну жара. Образы вспыхнули перед глазами: пьяная рожа отца, бьющая по лицу; мать, плачущая на кухне; я, забившийся в угол с учебником по анатомии.

— Да, было дело, — я стиснул зубы, игнорируя боль в перерезанных нервах и ногах. — Ты был мудаком. Но я не сбежал от тебя из страха, слышишь? Я ушёл, потому что хотел контролировать хаос. Ты создавал хаос, а я хотел его резать. Вычищать. Мой выбор стать врачом — это не бегство. Это контратака.

Я говорил это себе. Не монстру. Не мозгу. Себе. Тому мальчишке, который всё ещё сидел где-то в уголке моего подсознания и боялся сделать вдох.

— Я хороший врач, — мой голос окреп. Я выпрямился, насколько позволяло тело, пригвождённое к полу. — Я сегодня спас бродягу. Вшил ему сердце, которое не должно было прижиться. Потому что я могу. Потому что моя воля сильнее ваших проклятых протоколов.

Мои мысли вдруг перескочили на клинику. На людей, которые сейчас метались в темноте. На Лёху, который сидел в коридоре, кусая локти от страха. На Свету. Бедная, нелепая Света с её вишнёвыми пирожками и розовыми очками. Если я сдохну здесь, кто скажет ей, что её пирожки были самыми вкусными в этом чёртовом городе? И кто будет терпеть приставания Анастасии? Эта сумасшедшая с её фетишем на белые халаты сейчас, наверное, мечется в своей палате, умоляя тени привязать её к кровати. Забавная мысль. Если я выживу, может, стоит выписать ей рецепт на реальный, качественный секс вместо галлюцинаций?

А Лиза… Лиза. Моя тихая, непробиваемая Лиза. Она не плачет. Она не молится. Она, скорее всего, прямо сейчас стоит у двери реанимации с скальпелем наготове, готовая вскрыть глотку любой твари, которая попытается войти. Она поверила в меня. В меня — кусок ходячего мракобесия с гниющей рукой. Не потому, что я герой. А потому, что я — её сукин сын, и она решила, что будет моим свидетелем до конца.

Чёрт возьми. Я не мог подвести её. Не сейчас.

— Ты слышишь меня⁈ — рявкнул я на мозг, и эхо разнеслось по разрушенной палате. — Я отказываюсь чувствовать вину! Я прощаю себя за то, что бросил тебя! И я прощаю себя за то, что не плакал на твоих похоронах! Ты был тем ещё дерьмом, старик, но ты дал мне жизнь. И я ей воспользуюсь так, как считаю нужным!

Конструкция подо мной взвыла. Мембрана, обволакивающая мозг, начала сжиматься, пытаясь выдавить из меня остатки сомнений.

'Ты пустой, Саша… — засмеялся голос. — Ты лопнешь от своей черноты…

— Я не пустой! — я снова вогнал пальцы глубже в мембрану, разрывая её. — Я полон! Я полон чужой крови, я полон усталости, я полон этой проклятой аномалии! Но я — это я! А ты — просто опухоль! И знаешь, что хирург делает с опухолью?

Масса задрожала. Она начала терять форму. Обсидиановые края стола потекли, словно воск от свечи. Голос в моей голове захлебнулся, превращаясь из бархатного баритона отца в истеричный, визгливый шелест. Топливо кончалось. Я забрал его. Я принял свою травму, сжал её в кулаке и сказал: «И так сойдет».

— Прощай! — заорал я и с силой рванул мембрану на себя.

Она лопнула. С тихим, влажным, почти жалким хлопком. Мозг отца — иллюзия, порождённая моей виной и проклятой энергией — рассыпался в моих руках. Он не брызнул серым веществом. Он распался на мелкую, чёрную пыль, которая тут же унеслась ввысь, всасываясь в темноту потолка.

Стол подо мной рухнул. Обсидиановая глыба буквально взорвалась изнутри, осколки разлетелись по палате, кроша плитку и остатки оборудования. Я полетел вниз, ударяясь спиной о пол. Боль прострелила позвоночник, но я даже не застонал. Я смеялся. Грязно, хрипло, захлёбываясь слезами, но смеялся.

— Получил, сука? — прохрипел я в темноту. — Кому ещё нужен сеанс терапии? Первый приём бесплатный!

Тьма в палате отступала. Масса, лишённая ядра и подзарядки, сдувалась, как проколотый воздушный шар. Ремни истлели, превратившись в труху. Чёрные иглы, пригвождавшие мои ноги к полу, рассыпались в пепел. Я всё ещё не чувствовал пальцев на ногах, но тупая тяжесть чужого контроля исчезла. Мои ноги снова были моими. Хоть и парализованными наполовину.

Я лежал на спине, глядя в потолок. Система перед глазами, которая до этого висела мёртвой плашкой, вдруг мигнула и начала судорожно перезагружаться. Буквы прыгали, складываясь в знакомые зелёные строчки.

НЕЙТРАЛИЗАЦИЯ СУЩНОСТИ: 100%

ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ЦЕЛОСТНОСТЬ: НЕСТАБИЛЬНАЯ, НО УДЕРЖАНА

ПОЗДРАВЛЯЕМ, НОСИТЕЛЬ. ВЫ ЗАБРАЛИ КОНТРОЛЬ.

Я хмыкнул. Забрал контроль. Ага. Сейчас лежу на полу, весь в крови, с отрезанными нервами, не могу пошевелить ногами, и это называется «забрал контроль». Ну, спасибо, система. Очень утешительно.

И тут я увидел это.

Прямо там, где секунду назад пульсировал мозг моего отца, на куче чёрного пепла лежало нечто. Оно не рассыпалось. Оно не исчезло.

Осколок.

Он был идеальным. Ни трещин, ни зазубрин. Правильный многогранник, похожий на крупный бриллиант, вырезанный из цельного куска абсолютной, первобытной тьмы. Он не светился багровым, как тот кристалл в сердце бродяги. Он не мерцал зелёным, как слизь из-под двери. Он излучал чистое, ослепительно-белое сияние. Настолько яркое, что на него было больно смотреть.

Система снова взвыла, накладывая поверх этого света красные баннеры:

ВНИМАНИЕ!

ОБНАРУЖЕН ЧИСТЫЙ ФРАГМЕНТ АНОМАЛИИ (УРОВЕНЬ: БАЗОВЫЙ)

КЛАСС: НЕИЗВЕСТЕН

ПОГЛОЩЕНИЕ 4-ГО ОСКОЛКА ВЫЗОВЕТ НЕОБРАТИМУЮ МУТАЦИЮ НОСИТЕЛ

РЕКОМЕНДУЕТСЯ ПЕРЕДАЧА ОБЪЕКТА ДРУГОМУ НОСИТЕЛЮ

ДЕЙСВТИЕ ЗАБЛОКИРОВАНО ДО ПРИНЯТИЯ РЕШЕНИЯ

Я замер. Четыре. У меня уже три осколка внутри. Тот, первый, что превратил мою кровь в дёготь. Тот, второй, «Слива», что съел мою руку. И тот, третий, что я ввёл в бродягу, но который, оказывается, всё равно засчитался в мою интеграцию. И теперь четвёртый. Чистый. Базовый.

Необратимая мутация. Это звучало как приговор. Я и сейчас-то выгляжу как франкенштейн на выходе из морга, а если я проглочу этот кусок… Что станет со мной? Я превращусь в того самого монстра, которого только что победил? В ходячий некроз без остатков человечности?

Передача другому носителю. Кому? Морозову? Он «мусорщик», он сказал, что не может их поглощать. Лёхе? У него нет предрасположенности, осколок его просто убьёт на месте. Лизе?

При мысли о Лизе у меня защемило в груди. Нет. Только не она. Я лучше сам взорвусь от этой дряни, чем позволю ей прикоснуться к этому мраку. Она чистая. Она должна оставаться чистой.

Я лежал, тяжело дыша, и смотрел на сияющий кристалл. Он манил. Он обещал силу. Он обещал исцеление моих ног, возвращение контроля, власть над этой проклятой реальностью. Мне нужно было лишь протянуть руку и взять.

— Ну и что мне делать? — спросил я у пустоты. У системы. У себя самого.

Система молчала, упрямо мигая красным: «Действие заблокировано».

А потом свет стал ярче. Кристалл начал нагреваться. Пепел вокруг него почернел ещё сильнее, превращаясь в стекло. Воздух в палате сгустился, заряжаясь статикой. Я чувствовал, как вибрируют стены.

— Нет, — прошептал я. — Только не это.

Кристалл не собирался ждать моего решения. Он активировался. Сияние рвануло наружу, пробиваясь сквозь щели в стенах палаты 404. Лучи чистого, режущего света били из-под двери, из вентиляционных шахт, сквозь дыры в потолке.

Он светился так, что в коридоре клиники, где во мраке прятались обезумевшие люди, стало светло как днём.

А затем раздался звук.

Это был не взрыв. Это был крик. Тысячеголосый, протяжный, полный такой муки, что у меня заложило уши. Кричали не люди. Кричала сама реальность, разрываемая на части этим чистым светом. И в этом хоре агонии я отчётливо расслышал знакомые голоса.

— Саша! — голос Лёхи, сорванный на фальцет.

— Доктор Ким! — Анастасия, которая, кажется, даже в предсмертной агонии умудрялась звучать томно.

— Александр Сергеевич! — Света, кричащая так, будто её режут заживо.

И сквозь весь этот ад, перекрывая даже вой реальности, я услышал Лизу. Она не кричала моё имя. Она выругалась. Грубо, по-мужски, матом, который я от неё никогда не слышал. И в этом мате было столько отчаянной, злой решимости, что я вдруг понял: она бежит сюда. Сквозь свет. Сквозь боль. Сквозь монстров.

Кристалл на полу пульсировал, отсчитывая секунды до того, как выжжет всю клинику дотла.

А у меня тупо не было выбора. Вернее, выбор был только один: умереть от мутации или сгореть вместе со всеми.

Я собрал остатки сил. Свою правую, живую, дрожащую руку. Протянул её к ослепительному свету. К четвёртому осколку. К своему приговору.

— К чёрту всё, — прошептал я. — Лучше это буду я, чем они!

И коснулся тьмы.