Очнулся я от того, что кто-то настойчиво тыкал мне в лицо чем-то мокрым и холодным. Первой мыслью было: всё, умер, и патологоанатом Петрович уже начал привычный обряд омовения. Но потом до меня дошло, что мокрое и холодное — это просто полотенце. А вот тыкает мне им в щёку не Петрович, а Лёха. Его рожа маячила прямо надо мной, бледная и окосевшая, словно он только что выиграл в лотерею, но призом оказались бесплатные путёвки на урановые рудники.

— Сань! Сашка! — шептал он надрывно, тыча полотенцем мне в лоб. — Ты живой, да? Скажи что живой, а то я сейчас вообще с ума сойду!

Я с трудом разлепил веки. Глаза резануло светом, в горле першило, словно я наглотался стекловаты. Вокруг была родная ординаторская. Потолок, мухой ползающий по лампе. Запах дезинфекции, старого кофе и чего-то ещё. Этим «чего-то» был я, если быть точным. От меня несло жжёной резиной, кровью и почему-то сладковатой гнилью. Аромат, скажу я вам, ещё тот. Для парфюмерного магазина не подойдёт, а вот для морга — в самый раз.

— Лёха, — мой голос звучал так, будто я проглотил наждачку. — Убери полотенце. Иначе я тебя им придушу.

Он отскочил, как ошпаренный, выронив мокрую тряпку мне на грудь. Я поморщился, пытаясь сесть. Тело слушалось с трудом, правый бок ныл, в голове гудел вязкий туман. Но самое главное — слева, от локтя до кончиков пальцев, я не чувствовал вообще ничего. Абсолютно. Как будто левой руки у меня попросту не существовало.

Медленно, очень медленно, я повернул голову и посмотрел вниз.

Ну, допустим, рука никуда не делась. Вот она. На месте. Вот только теперь она выглядела так, словно я стащил её с выставочного экспоната из кунсткамеры имени Кунста. Кожа на предплечье стала матово-чёрной. Не тёмной, не багровой, а именно угольно-чёрной, словно мне под эпидермис накачали жидкий тушь. Текстура тоже изменилась: плоть казалась плотной, литой, и при этом холодной, как булыжник в январе. И вены… чёрные паутинки, которые раньше ползли от запястья, теперь сливались в сплошной узор, покрывающий всю кисть.

Пошевелить этим куском мракобесия я не мог. Ни на миллиметр. Пальцы застыли полусогнутыми, напоминая когтистую лапу какого-то ископаемого ящера.

Система перед глазами, которая вчера сходила с ума от иероглифов, теперь висела тихой, спокойной плашкой. И написано на ней было следующее:

ОСКОЛОК КЛАССА «СЛИВА»

ИНТЕГРАЦИЯ: 45%

ФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ КОНЕЧНОСТИ ЗАМЕНЕНА ПРОКЛЯТОЙ ТКАНЬЮ

СТАТУС: ОРУЖИЕ / МЁРТВЫЙ ГРУЗ

«Слива»? Серьёзно? Я чуть не расхохотался, но вовремя прикусил язык. Из всех возможных названий для древнего артефакта, который переписал мою ДНК и превратил руку в ходячий некроз, система выбрала «Сливу»? Что это вообще значит? Моя рука теперь взрывается, если на неё наступить? Или она просто гниёт, как перезрелый фрукт?

— Сань, ты чего пялишься на свою клешню? — Лёха осторожно подошёл ближе, протягивая мне стакан с водой. Его руки заметно дрожали, вода плескалась через край. — Пей. Ты вчера… того… концы почти отдал.

Я взял стакан правой, живой рукой. Глотнул. Вода была тёплой и противной, но горло прочистила. Левая рука при этом безвольно лежала на коленях, как чужая деталь конструктора, которую забыли прикрутить.

— Как бродяга? — спросил я, отбрасывая пустой стакан на кушетку. Голос окреп, и это уже было хорошо.

Лёха нервно хихикнул. Звучало это так, будто он с трудом сдерживает истерику.

— Бродяга… бродяга — это отдельная песня, Саш. Я, конечно, повидал всякого. И аппендицит у беременных, и вилку в глазнице, и даже как Дима Борисович однажды подавился канапе с икрой. Но чтобы человек без сердца, с третьей отрицательной группой, принял донорский орган на коленке, без иммунодепрессантов, и при этом его тело не отторгло этот кусок мяса в ту же секунду… Это не медицина, Саня. Это хренов мистицизм!

Он начал ходить по ординаторской из угла в угол. Его кроссовки противно скрипели по линолеуму. Лёха взъерошил волосы так, что они встали дыбом, и уставился на меня дикими глазами.

— Я смотрел мониторинг. У него стабильный синусовый ритм! Шестьдесят два удара в минуту! Аорта держит! Кровь… ну, красная, густая, но нормальная! Ты мне объясни, как⁈ Как сердце, которое должно было разорваться от тканевого конфликта, прижилось в грудной клетке алкаша, которого мы соскребли с асфальта⁈

Я устало откинулся на спинку дивана. Как объяснить Лёхе, что моя чёрная плазма — это универсальный растворитель? Что «Слива», поселившаяся в моей руке, переписывает не только мой код, но и код тех, в кого я ввожу свою дрянь? Я не просто пересадил сердце. Я заставил организм бродяги принять его, скрепив сосуды нитями из собственной мутировавшей плоти. Чудо? Безусловно. Только вот за каждое чудо в нашем мире приходится платить, и курс обмена тут просто грабительский.

— Лёха, — я вздохнул, глядя на потолок. — В хирургии есть такое понятие: показания к операции по жизненным. Когда пациент на столе умирает, тебе плевать на группу крови, на совместимость и на протоколы Минздрава. Ты берёшь то, что есть, и вшиваешь. Потому что мёртвому аллергия уже не грозит. Понимаешь? Я сделал то, что должен был. А как оно работает — вопрос к вселенной. Пусть она разбирается.

— Но ведь это сердце было для кого-то! — не унимался Лёха, хотя в его голосе уже звучало не возмущение, а скорее привычное смирение перед моим безумием. — Его из области везли! Для какого-нибудь чиновника или ребёнка…

— Для чиннуши, — перебил я. — Выписка из кардиоцентра: мужик, пятьдесят пять лет лет, гипертрофическая кардиомиопатия. Ждёт пересадку уже девять месяцев.

Лёха замер. Его челюсть отвисла.

— Откуда ты…

— Я читал журнал донорства, пока ждал, пока ты притащишь бокс, — я потёр переносицу правой рукой. Голова раскалывалась. — Но тот мужик сейчас в реанимации на искусственном кровообращении. У него есть время. У бродяги времени не было. Секунды. Я выбрал того, кто умирал прямо сейчас. Хочешь меня за это судить? Становись в очередь. Она начинается в прокуратуре и заканчивается на том свете.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Лёха стоял, опустив плечи, и смотрел на меня с какой-то новой, грустной покорностью. Он понимал. Врач врача поймёт. Мы часто делаем выбор, который потом будет сниться нам в кошмарах, потому что альтернатива — хладнокровное убийство под видом «протокола».

— Ладно, — Лёха наконец выдохнул, падая в кресло. — Чудо-бродяга в реанимации, под охраной. Паша дежурит, пьёт валерьянку стаканами. Я ему сказал, что у нас была экспериментальная методика терапии стволовыми клетками. Он, кажется, поверил. Или просто свихнулся и теперь верит во всё, что угодно. А вот с Димой будет сложнее. Он уже кинулся искать пропавшее сердце.

— Дима подождёт, — я скривился, пытаясь пошевелить левым плечом. Чёрная рука дернулась, но кисть так и осталась каменной. — У меня сейчас другие проблемы. Например, как жить с такой внешностью. Я же похож на статую Командора, которого перед установкой макнули в дёготь.

— А ты надень перчатку, — предложил Лёха с практичной непосредственностью. — Длинную, как у Фредди Крюгера, только без лезвий. Или скажи, что обморозил руку, когда чинил машину. На дурака и так прокатит.

Разговор прервал осторожный стук в дверь. Лёха вздрогнул, как нашаливший школьник, и метнул на меня панический взгляд. Я спрятал левую руку за спину — движение вышло дёрганым, неестественным, но хотя бы рука не болталась перед глазами.

— Да! — крикнул Лёха.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Светы. Её огромные глаза блестели, а на щеках играл предательский румянец. В руках она сжимала поднос, накрытый чистой салфеткой.

— Александр Сергеевич… — она пропела моё имя так, словно это была ария из оперетты. — Я тут принесла вам завтрак! Оладушки с яблоками и сметаной. Вы же не ели ничего! Вам надо восстанавливать силы после… ну, после вчерашнего!

Она скользнула в кабинет, грациозно обогнула Лёху и поставила поднос на стол передо мной. Запах горячих оладий ударил в нос, и мой желудок, который, казалось, уже переварил сам себя, жалобно сжался.

— Светик, — я попытался выдавить улыбку, но мышцы лица слушались так себе. — Ты ангел. Только я сейчас не очень голоден.

— Глупости! — она всплеснула руками, и её халат распахнулся, обнажив слишком глубокое декольте для утреннего дежурства. — Вы же бледный, как стена! И потеете! Вам нужно кушать, иначе вы свалитесь, и кто тогда будет нас спасать?

Она подошла слишком близко. Её духи — тяжёлый, приторный запах жасмина — забили лёгкие. Света потянулась ко мне, видимо, собираясь поправить ворот моего халата, и её пальцы скользнули по моему левому плечу.

То, что произошло дальше, я не планировал. Моё тело среагировало раньше, чем мозг. Лёгкий, едва уловимый звук — будто кто-то провёл ногтем по стеклу. Моя мёртвая левая рука, спрятанная за спиной, дёрнулась сама по себе. Не знаю, что это было — инстинкт осколка, защитная реакция проклятой ткани, или просто спазм, но из чёрных пальцев вырвалось что-то вроде тонкой, едва заметной чёрной иглы. Она чиркнула по краю стола, оставляя глубокую царапину на дереве.

Света отдёрнула руку, словно обжёгшись. Её глаза расширились.

— Ой! — она посмотрела на царапину, потом на меня. — Александр Сергеевич, у вас там… что-то упало?

— Нож, — быстро сказал Лёха, вскакивая с кресла и загораживая меня своим тощим телом. — Сань тут яблоко резал. Нож соскользнул. Неуклюжий, как пельмень.

Света подозрительно посмотрела на Лёху, потом на стол. Ножа, конечно, нигде не было. Но она лишь тряхнула головой, улыбнулась своей ослепительно-глупой улыбкой и поправила халат.

— Ну, будьте осторожнее! — она послала мне воздушный поцелуй и выскользнула за дверь, виляя бёдрами с энтузиазмом, от которого у меня заломило в висках.

Лёха обернулся ко мне. Его лицо было серым.

— Саня… — он говорил совсем тихо. — Твоя рука. Она только что что-то выстрелила?

— Я знаю, Лёха, — я медленно вытащил левую руку из-за спины. Чёрные пальцы чуть подрагивали, как будто кожа под ними была живой. — Она теперь с прибамбасами. Видимо, осколок «Слива» решил, что мне нужен встроенный арсенал. Только вот выглядит это хреново. И контролируется… скажем так, через раз.

— То есть, если тебе приснится кошмар, ты можешь во сне пристрелить кого-нибудь пальцем? — Лёха сглотнул.

— Не пристрелить. Но покалечить — запросто. Мне нужно её замаскировать. Пока кто-нибудь из персонала не увидел и не вызвал экзорциста.

Лёха кивнул, нервно кусая губы. Он явно прикидывал, не стоит ли ему уволиться прямо сейчас, пока дверь ещё открыта. Но потом посмотрел мне в глаза — в эти мои мёртвые, красные от лопнувших сосудов глаза — и вздохнул.

— Ладно. Я принесу тебе бинт. И перчатку. Сказки про обморожение катят только до момента, когда кто-то случайно дотронется до твоей клешни. Она же холодная, как ледышка.

— Я знаю, — повторил я, глядя на чёрный узор на своей коже. Оружие. Система назвала это оружием. Но пока это оружие больше походило на бомбу с часовым механизмом, прилепленную к моему телу изолентой.

Лёха ушёл, а я остался один на один со своими мыслями и остывшими оладьями. Есть не хотелось. Хотелось выпить. Или уснуть. Или, что ещё лучше, проснуться в две тысячи восемнадцатом, когда самой большой проблемой в моей жизни был пустой сейф Дмитрия и похмелье после корпоратива.

Но чуда не случилось. Я — сосуд. Моя рука — кусок ходячего проклятия. А где-то там, в реанимации, живёт бродяга с чужим сердцем, которое я вшил ему нитями из тьмы. Жизнь, как говорится, удалась. Осталось только решить, что делать с Димой. Украсть донорское сердце — это не премию из кассы взаимопомощи взять. Это статья. И Дмитрий Борисович, мой любимый совладелец, явно уже точит зубы.

Дверь ординаторской снова открылась. На этот раз без стука.

Я дёрнулся, пряча руку под халат, но это была не Света и не Лёха. Это была Лиза.

Она вошла тихо, закрыв за собой дверь. Выглядела она уставшей: тёмные круги под глазами, губы кусаны, волосы стянуты в небрежный хвост. Но её взгляд… её взгляд был острым, как скальпель. Она посмотрела на меня, потом на стол с оладьями, потом на глубокую царапину, которую оставил мой чёрный коготь.

Я замер, чувствуя себя нашкодившим подростком. Лиза знала. Она видела мою кровь. Она видела, как я плету паутину из вен. Она была моей сообщницей, моим свидетелем и, видимо, моим надзирателем.

— Как ты? — спросила она ровно, без тени той истерики, что была вчера. Голос сухой, профессиональный.

— Живой, — я пожал плечами, стараясь не шевелить левой рукой. — Пульс есть. Давление, наверное, как у космонавта.

Лиза подошла ближе. Села на стул, который только что занимал Лёха. Её глаза скользнули по моему лицу, по груди, и остановились на том месте, где под белой тканью халата угадывалось неестественно твёрдое и неподвижное предплечье.

Её микромимика выдаёт её с головой. Она знает. Она всё знает. Крошечная морщинка между бровей, лёгкое подёргивание уголка губ. Она видит, что я прячу руку. Она помнит, какой она была вчера — чёрной, с пульсирующей тьмой. И она понимает, что сегодня хуже.

Но Лиза не стала задавать вопросов. Она не стала кричать, плакать или требовать, чтобы я показал ей свою гниющую конечность. Она просто смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором мешались страх, усталость и что-то ещё. Что-то похожее на отчаянную, слепую преданность.

Потом она молча полезла в карман своего медицинского халата. Достала оттуда что-то серое, плотное, скрученное в рулон. И положила это на стол передо мной.

Эластичный бинт. Широкий, крепкий, такой, каким бинтуют ноги при варикозе или фиксируют суставы после травм.

Я посмотрел на бинт. Потом на неё.

Лиза не отвела взгляд. Она чуть кивнула, словно говоря: «Делай то, что должен. Но скрой это от других».

Она встала. Провела рукой по моим волосам — коротко, почти по-братски. Её пальцы были прохладными и пахли антисептиком. А потом она просто развернулась и вышла. Без слов. Без прощаний.

Я сидел, глядя на серый рулон бинта. Вот она, наша любовь. Не страстные признания, не романтика при свечах. Эластичный бинт на столе ординаторской. И это, черт возьми, было куда больше, чем я заслуживал.

Лёха вернулся через пять минут. В руках он нёс длинную кожаную перчатку — видимо, стащил из гардероба какой-нибудь богатой пациентки, и рулон широкого пластыря.

— Держи, — он бросил перчатку мне на колени. — Это из палаты Смирновой. Ей уже не нужно, она вчера выписалась. А перчатка дорогая, итальянская. Тебе пойдёт.

— Я не женщина, Лёх, — я хмыкнул, разматывая эластичный бинт, который оставила Лиза.

— После того, как ты вчера родил бродяге новое сердце, твой пол вообще под вопросом, — парировал он, наблюдая, как я неуклюже обматываю чёрную, ледяную руку серой тканью. — Слушай, а ты её чувствуешь? Вообще?

— Как камень, — я стиснул зубы, затягивая бинт на запястье. — Холодный кусок камня. Который иногда хочет кого-нибудь убить.

— Отлично, — Лёха кивнул с наигранным оптимизмом. — Просто великолепно. У моего лучшего друга вместо руки говорящий булыжник. Это ж сколько экономии на скальпелях!

Я натянул на забинтованную руку кожаную перчатку. Выглядело так себе — рука стала толстой, неестественно неподвижной. Но, на первый взгляд, сойдет. Можно сказать, ожог. Или сильный ушиб. Лишь бы никто не пытался пожать мне руку. Иначе они почувствуют, что жмут не ладонь, а кусок мрамора, охлаждённый в морге.

— Лёх, — я поднял на него глаза, — иди в реанимацию. Смотри за бродягой. Если его сердце начнёт выделывать фокусы, или если чёрные вены поползут дальше… сразу зови меня. И никого к нему не пускай. Ни медсестёр, ни Пашу. Только ты.

— Понял, — он стал серьёзным. Кивнул и вышел, тихо прикрыв дверь.

Я остался один. Встал, подошёл к зеркалу. На меня смотрел уставший мужик с небритыми щеками, красными прожилками в глазах и левой рукой, похожей на протез из плохого универмага. Таймер в углу зрения показывал «13 дней 15 часов». Осколок «Слива» дал мне силу, но не дал времени. Или дал, но я пока не понял, как этим пользоваться.

Хорошо. Нужно работать. Нужно выживать. Нужно разобраться с Димой и украденным сердцем, пока он не разобрался с нами.

Я вышел в коридор. Клиника жила своей обычной жизнью: где-то скрипела каталка, кто-то жалобно стонал за дверью палаты, медсёстры шуршали бумагами на посту. Я шёл, прижимая левую руку к телу, и старался дышать ровно.

На пути к кабинету Дмитрия меня перехватила Анастасия. Ну конечно. Куда же без неё. Она стояла у автомата с кофе, облачённая в свой неизменный распахнутый халат и ночную рубашку, которая скорее напоминала нижнее бельё из пошлой комедии. Завидев меня, она буквально воспряла духом.

— Доктор Ким! — она отделилась от стены, словно пантера, и грациозно преградила мне путь. — А я вас ищу! У меня тут так колотится сердце, когда я вас вижу… Может, послушаете? Вдруг это не просто страсть, а митральный пролапс?

Она томно закатила глаза и потянулась к моей правой руке, чтобы прижать её к своей груди. Я мягко, но твёрдо перехватил её запястье. Правой рукой, разумеется.

— Анастасия Васильевна, — я посмотрел на неё своим фирменным «хирургическим» взглядом. Таким смотрят на пациента, которому собираются ампутировать ногу без наркоза. — Если у вас митральный пролапс, я выпишу вам бета-блокаторы. А если вы ещё раз попытаетесь затащить меня в свои фантазии, я переведу вас в палату к Басманову. Он храпит так, что стены трясутся. Идите в свою палату. Немедленно.

Она надула губы, обиженно фыркнула и потопала прочь, её шпильки звонко цокали по линолеуму. Я проводил её взглядом и устало выдохнул. Женское внимание — это, конечно, льстит. Но когда у тебя в руке живёт древнее зло, а на шее висит таймер, флирт воспринимается как-то особенно… нелепо.

Наконец, я добрался до двери кабинета Дмитрия. Привыкший к его капризам, я уже занёс руку, чтобы постучать, как вдруг — свет мигнул. Раз. Другой.

Гудение флуоресцентных ламп над головой захлебнулось и смолкло. Коридор погрузился в полумрак. Тьма выползла из углов, заполняя собой всё пространство.

«Авария?» — мелькнуло в голове. Но нет. Это было не просто отключение электричества. Вместе со светом пропал гул вентиляции. Исчезло мерное поскрипывание лифта. Умолкли мониторы в палатах. Клиника вырубилась полностью. Все сразу.

Где-то вдалеке раздался недовольный гул голосов. Пациенты, медсёстры. Кто-то выругался. Кто-то испуганно вскрикнул.

Резервные генераторы. Они должны были запуститься. Любая больница, особенно элитная, как наша, имеет автономное питание. Дизели, аккумуляторы, инверторы. Мы же хирургия! Мы не можем обесточиться даже на секунду!

Прошло пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Тишина. Глухая, мёртвая тишина машин. Генераторы не запускались. Словно кто-то вырвал сердце из электрической системы клиники. Точно так же, как я вырвал сердце из того бродяги.

По спине пробежал холодок. Моя левая рука, спрятанная под перчаткой и бинтом, вдруг дёрнулась. Не больно — горячо. Чёрная плоть под повязкой запульсировала, отзываясь на что-то. На что-то, что сейчас находилось совсем рядом.

И в этот момент система перед глазами взорвалась красным. Текст мигал, буквы прыгали, словно пытались вырваться из интерфейса и вгрызться мне в мозг.

ВНИМАНИЕ!

ОБНАРУЖЕН МАССИВНЫЙ ВЫБРОС ПРОКЛЯТОЙ ЭНЕРГИИ

ИСТОЧНИК: ПАЛАТА 404

КЛАСС УГРОЗЫ: КРИТИЧЕСКИЙ / НЕИЗВЕСТНАЯ МУТАЦИЯ

Сердце заколотилось в груди. Палата 404. Реанимация. Та самая комната, где ещё вчера лежала Вика. Комната, из которой она исчезла, оставив кровавую надпись на салфетке: «Она забрала меня. Скоро все начнется».

Скоро все начнется.

Девушка вернулась.

Она не просто вернулась. Она принесла с собой шторм. Выброс энергии, который выжег генераторы и погрузил клинику во тьму. И если я сейчас не доберусь до четвёртой палаты…

Я сорвался с места. Бежал по тёмному коридору, отталкиваясь от стен правой рукой. Левая безвольно болталась, тяжёлая, как пудовая гиря. Воздух вокруг сгущался, становился вязким. Я чувствовал запах — тот самый, сладковатый и едкий, как жжёный сахар с примесью серы. Запах аномалии.

Палата 404 находилась в конце коридора. Дверь была закрыта. Но из-под неё сочилось слабое, ядовито-зелёное свечение. Тонкие щупальца света ползли по полу, словно кто-то пролил радиоактивную кислоту.

Я замер перед дверью. Моё дыхание было хриплым, сбивчивым. Лёгкое, проколотое ребром, ныло, напоминая о вчерашнем. Я приложил правую ладонь к холодному пластику двери. И отшатнулся. Дверь была ледяной. Как моя рука. Как тот самый труп, которым я теперь владел.

— Вика, — прошептал я, не узнавая собственного голоса.

Из-за двери послышался звук. Сначала тихий, как шёпот. Потом громче. Скрежет. Хруст. И смех. Детский, звонкий, абсолютно нечеловеческий смех, от которого кровь стынет в жилах.

Система снова мигнула, выдавая финальное, издевательское сообщение:

ОШИБКА ПРОТОКОЛА

НОСИТЕЛЬ АНОМАЛИИ КЛАССА «ЧУМА» МОДИФИЦИРОВАН

ФАЗА: АКТИВАЦИЯ

Я стиснул зубы. У меня не было скальпеля. Не было оружия, если не считать моей мёртвой, закутанной в бинт руки, которая, кажется, сама рвалась в бой. Позади меня, в темноте коридора, метались тени перепуганных людей. Электричества нет. Генераторы мертвы. А за этой дверью просыпается нечто, способное выкосить весь город одним чихом.

Я посмотрел на свою левую кисть. Сорвал кожаную перчатку зубами. Размотал эластичный бинт, который всего минуту назад так заботливо оставила мне Лиза. Чёрная рука бледно сверкнула в зелёном свете, сочащемся из-под двери. Пальцы дрогнули. Я сжал их в кулак. Хрустнули суставы, и по чёрным венам пробежала волна багрового огня.

«Слива», значит? Ну что ж. Посмотрим, как ты справишься с чумой.

Я взялся за дверную ручку левой рукой. Холод металла был ничем по сравнению с холодом моей собственной плоти. И рванул дверь на себя.