Кофемашина в ординаторской сдохла. И, что характерно, сделала это с тихим, презрительным бульканьем, словно выплюнула последнее, что думала о нашем коллективе. Я стоял перед ней, прижимая к боку левую руку — ту самую, которая давно превратилась в кусок мраморного мяса — и смотрел на лужу бурой жижи, медленно стекавшей по капельному лотку на пол.

— Ну конечно, — пробормотал я, тяжело опускаясь на стул. — Только так. Апокалипсис на носу, тени по улицам бродят, а главная трагедия — это то, что экспрессо больше нет.

На первый взгляд, утро должно было быть обычным. Ну, насколько обычным может быть утро хирурга, у которого в груди тикает таймер, в венах течёт дёготь, а половина тела мутирует в геометрическую аномалию. Но клиника сегодня гудела особенно нервно. Словно потревоженный улей, в который кто-то швырнул дымовую шашку. Слухи о вчерашнем массовом обмороке разрослись до размеров эпоса: от утечки нервно-паралитического газа до пришествия инопланетного паразита. И во всех этих теориях заговора фигурировал я. Доктор Ким. То ли спаситель, то ли главный разносчик чумы.

Дверь распахнулась. Влетела Света. Глаза в пол-лица, щёки румяные, а в руках — огромная кружка, от которой валил пар.

— Александр Сергеевич! — она поставила кружку прямо передо мной, едва не смахнув на пол гору историй болезней. — Я знаю, что машина сломалась! Я сходила в ларёк! Вот, растворимый, но три в одном! Там сливки и много сахара, вам надо восстанавливать силы!

Она смотрела на меня так, будто я — раненый рыцарь, вернувшийся из крестового похода. А не опухший от недосыпа и побоев тип с торчащими из-под ворота пластырями. Её забота была такой искренней, такой уютно-домашней, что мне захотелось то ли расплакаться, то ли сбежать на Северный полюс. Я ведь точно знал: если она узнает, что течёт по моим венам, она не кофе мне принесёт, а осиновый кол.

— Спасибо, Светик, — я попытался улыбнуться, но губы слушались плохо. — Ты спасительница. Без этого я бы точно помер.

Она зарумянилась ещё сильнее, хотела что-то добавить, но в этот момент в дверях возникла Лиза. Моя сообщница. Моя совесть. Мой персональный надзиратель с глазами цвета грозового неба.

— Света, — голос Лизы был ровным, но в нём звенел металл, — больной Басманов просил его подмыть. Ты же не хочешь, чтобы наш VIP жаловался?

— Ой! — Света вздрогнула, как от удара током. — Конечно, я сейчас! Александр Сергеевич, вы пейте, пока горячее!

Она упорхнула, оставив за собой шлейф ванильного геля для душа и неловкости. Лиза закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и скрестила руки на груди. Посмотрела на меня. Долго. Внимательно. От этого взгляда мне захотелось вжаться в стул.

— Как ребро? — спросила она тихо.

— Держится, — я сделал глоток отвратительного растворимого кофе. Горячо, сладко, приторно. Самое то, чтобы замаскировать привкус тлена во рту. — Кости ещё не вылезли наружу, считай, победа.

— Ты бледный, как простыня, Ким. И потеешь. — Она оттолкнулась от двери, подошла ко мне. Её пальцы легли мне на лоб. Холодные, гладкие. — Температуры нет. Но ты горишь изнутри. Это… из-за того?

Она кивнула на мою левую руку. Ту, которую я привык прятать. Но сейчас, в тесной ординаторской, под её строгим взглядом, прятать было бессмысленно. Я устало вытащил конечность из кармана.

За ночь она изменилась. Нет, она не отвалилась, как я втайне надеялся. Она стала… плотнее. Серая кожа теперь казалась не просто мёртвой, а литой, словно её покрыли слоем цемента. И вены. Чёрные линии расползлись дальше, добравшись уже до локтя. Они пульсировали. Медленно, тяжело, выбивая дрожь в костях.

А ещё, Лиза теперь всё знала. Не знаю, каким Макаром она верила каждому моему слову, но знала. Может, у нее беда с башкой? Ну… услышав такую правду, я бы точно сдал человека в психушку. Но нет, Лиза оказалась… странной.

— Интеграция, — я сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. — Она ускоряется.

— Но ты же не поглощал новый осколок! Морозов забрал тот, из аквариума! — Лиза опустилась рядом на корточки. Её лицо было в сантиметре от моего. Запах её духов, терпкий и горьковатый, смешался с запахом дешёвого кофе. — Почему тогда?

— Потому что реальность перенастраивается, Лиз, — я усмехнулся, глядя в её испуганные глаза. — Я не просто батарейка. Я — приёмник. И кто-то на том конце провода крутит ручку настройки, пытаясь поймать волну. А моё тело просто пытается не лопнуть от напряжения.

Я говорил метафорами, но правда была куда мерзопакостнее. И система решила напомнить мне об этом прямо сейчас.

Прямо посреди висящего в воздухе пылинками солнечного света, интерфейс перед глазами дёрнулся. Он всегда висел там, как полупрозрачная плашка из игры, строгий и цифровой. Но сейчас он мигнул. Красные буквы таймера на секунду расплылись, превратившись в мешанину пикселей, а затем… собрались обратно. Но уже в другие символы.

«タ イ マ ー: 1 3 日 1 8 時 間»

Я моргнул.

Что за дерьмо? Иероглифы? Серьёзно? Моя внутренняя система решила прикинуться аниме-персонажем?

— Саша? — голос Лизы вернул меня в реальность. — У тебя глаз дёргается. И зрачок расширился.

— Всё нормально, — я протёр лицо правой рукой. — Просто подумал, что старею. Глаза шалят.

Враньё. И она это знала. Но промолчала. Потому что в этот момент моё тело решило устроить мне проверку на прочность.

Оно началось как лёгкий дискомфорт. Знакомая боль в сломанном ребре. Я уже привык к этой тупой, ноющей злости в левом боку. Но потом боль изменилась. Она стала острой. Резкой. Словно кто-то взял ножовку и начал с остервенением пилить мне кость изнутри.

Я охнул, согнувшись пополам. Кружка с кофе звякнула о пол, расплёскивая бурду по линолеуму.

— Саша! — Лиза вскочила, хватая меня за плечи.

Я не мог ответить. Я задыхался. Моё лёгкое… что-то происходило с моим лёгким. Я чувствовал, как там, внутри, срастается ребро. Но срастается неправильно. Не так, как написано в учебниках по травматологии, где костная мозоль аккуратно заполняет трещину. Моя кость росла. Она удлинялась, искривлялась, и её острый, зазубренный конец медленно, с хрустом, прорывался сквозь мышечную ткань, царапая плевру.

— Кость… — я выдавил это сквозь стиснутые зубы, хватаясь за левый бок. — Она режет меня изнутри.

— Ложись! — скомандовала Лиза, пытаясь уложить меня на кушетку. — Я попрошу сделать рентген!

— Никакого рентгена! — я оттолкнул её, правда, правой рукой, потому что левая уже намертво приросла к рёбрам, пытаясь сдержать внутренний пожар. — Увидят лишнее. Мне нужно… нужно подождать. Система адаптируется.

Это был чистый бред. Система не адаптировалась. Система жрала меня заживо. Интеграция без новых осколков означала, что мой организм начал самостоятельную переработку. Я становился аномалией. Моё тело пыталось мутировать, выстроить новую архитектуру, и ему было плевать, что для этого нужно распотрошить мне лёгкое.

К счастью — или к несчастью — мне не пришлось долго терпеть эту агонию. Из коридора раздался истошный вой сирены. Не учебной тревоги, а настоящей. Той самой, что означает: кто-то сейчас отдаст концы, если мы не успеем.

Боль в боку отступила, уступив место адреналину. Я разогнулся. Хрустнул позвоночник. Ребро всё ещё ныло, но острый кусок кости, кажется, застрял в мышце, перестав драть плевру. Мелочи жизни.

— Приёмник, — я кивнул Лизе. — Пошли.

Мы выскочили в коридор. Там царил хаос, свойственный любой экстренной госпитализации, только умноженный на паранойю вчерашнего дня. Санитары катили каталку. На каталке лежал человек. Вернее, то, что от него осталось.

Бездомный. Классический клиент травмпункта районной больницы, но никак не элитной «Медисферы». Грязные лохмотья, сбитые в колтуны волосы, лицо, покрытое коркой запёкшейся крови и дорожной пыли. Запах стоял соответствующий: моча, дешёвый алкоголь, гарь и почему-то тухлая рыба.

— Сбили! — крикнул Санитар Валера, толкая каталку к реанимации. — Прямо под входом! Фура не затормозила, уехала. Мы его с асфальта соскребли!

Дежурный врач, Паша, уже натягивал перчатки, бегом двигаясь рядом с каталкой. Его лицо было серым.

— Зрачки не реагируют, — бросил он, рывком расстёгивая лохмотья на груди бродяги. — Дыхание агональное. Челюсть сломана, черепно-мозговая тяжёлая. Обширное кровоизлияние. Готовьте интубацию, но… блин, он уже труп.

Я остановился в двух шагах от каталки. Система перед глазами бешено мигала, иероглифы сменялись красными предупреждающими символами, а потом вдруг замерла. Чётко. Ясно. Как приговор. И на русском, к слову!

Внимание! Биомасса содержит частицы проклятого материала.

Аномалия: инородное ядро (класс: неизвестен)

Статус: критический

Рекомендация: изъятие невозможно без летального исхода.

Проклятый материал…. Я шагнул вперёд, оттесняя Пашу.

— Отойди, — бросил я.

Паша обернулся, глаза расширились от удивления.

— Сань, ты чего? Тут чистая нейрохирургия, ему уже ничто не поможет, мозг в кашу…

— Я сказал, отойди! — я рявкал так, что связки заломило. Мой голос звенел в внезапно затихшем коридоре. — Валера, держи ноги! Лиза, скальпель! Прямо сейчас!

— Ким, ты сдурел⁈ — Паша попытался схватить меня за плечо, но я увернулся. — Это же не операционная! Тут нет стерильности, мы даже кровь не подготовили!

— Ему не нужна кровь, — процедил я, срывая с каталки остатки рваной рубахи бродяги. — Ему нужен кардиоторакальный доступ. Немедленно.

Я не узнавал себя. Или, может, узнавал, но того себя, который существовал до того, как в моей крови появилась геометрия. Внутри меня пела струна. Холодная, чужая, стальная. Инстинкт Хищника, который почуял добычу. Или инстинкт Хирурга, который увидел единственный шанс выжить.

Лиза не стала спорить. Она была профессионалом. Если Ким говорит «скальпель» — значит, скальпель. Она сунула мне в руку рукоятку. Я сжал её. Правая рука не дрожала.

— Давление падает на ноль! — крикнула медсестра из-за монитора. — Асистолия!

Он умирал. Его сердце останавливалось. И я должен был его вскрыть. Прямо здесь, на заляпанной кровью каталке, под рёв сирен и в окружении охреневших коллег. В стиле Грегори Хауса, только вместо викодина у меня в крови была чума, а вместо остроумия — паника и тупая решимость.

Я провёл скальпелем по грудной клетке. Грубо. Быстро. Кожа разошлась, обнажая жёлтый жир и мышцы. Крови было мало. Сердце не качало. Я резал так, словно разделывал тушу на рынке, не заботясь о красоте разреза. Торакотомия. Четвёртое межреберье. Разрез. Расширитель. Хруст хрящей.

— Боже мой, Саша, что ты делаешь… — прошептала Лиза за моей спиной.

Я раздвинул края раны. Увидел лёгкое. Обмякшее, безжизненное. И сердце. Оно висело в околосердечной сумке, как сдувшийся баллон. Но что-то было не так. Что-то было абсолютно, фундаментально неправильным.

Сердце не должно так выглядеть.

Вместо тёмно-красной, гладкой мышцы, перекартированной жировыми полосками, я увидел сеть чёрных, пульсирующих каналов. Они опутали миокард, как корни дерева, вгрызаясь в ткань. А в самом центре, там, где должен быть левый желудочек, пульсировало нечто.

Чёрный кристалл.

Он был размером с грецкий орех, неправильной, многогранной формы, словно кто-то вырезал его из цельного куска обсидиана. И он сиял. Тусклым, нездешним багровым светом. С каждым пульсом этого света, сердце бродяги дёргалось. Сокращалось. Не потому, что так хотела вегетативная нервная система. А потому, что кристалл качал через него какую-то чужеродную энергию.

Система перед глазами взорвалась алертами:

ОБНАРУЖЕНО ЯДРО АНОМАЛИИ: НЕЙРО-СИМБИОТ (СТАДИЯ 3)

Внимание!

ЯДРО ЯВЛЯЕТСЯ ИСКУССТВЕННЫМ СТИМУЛЯТОРОМ ЖИЗНЕННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

ИЗЪЯТИЕ ПРИВЕДЁТ К МГНОВЕННОЙ ОСТАНОВКЕ СЕРДЦА И СМЕРТИ НОСИТЕЛЯ

НЕИЗЪЯТИЕ ПРИВЕДЁТ К МУТАЦИИ НОСИТЕЛЯ В ТЕЧЕНИЕ 12 МИНУТ (КЛАСС УГРОЗЫ: А-КРИТИЧЕСКИЙ)

Я застыл со скальпелем в руке, глядя на этот стучащий кусок тьмы в человеческой груди. Какой выбор? Вытащить — и мужик помрёт на месте. Ну, то есть совсем помртё, без вариантов реанимации. Оставить — и через двенадцать минут эта милая чёрная геометрия сожмётся, кристалл впрыснет в кровь порцию информационного яда, и бродяга встанет с каталки в виде чего-то такого, от чего чумная Вика покажется мишкой Тедди.

— Саша… — голос Лизы дрогнул. Она тоже увидела. Она стояла рядом, держа расширитель, и её глаза были полны такого ужаса, какого я не видел даже вчера в том особняке. — Что это за дрянь в его сердце?

— Это не его сердце, Лиз, — тихо сказал я. — Это чужое. Оно им управляет.

Я смотрел на кристалл. Он манил. Он пульсировал в такт моему таймеру. Моя чёрная кровь в венах завибрировала, отзываясь на зов «родственника». Левая рука снова заледенела, боль в боку отступила, сменившись зудом. Моё тело хотело этот кусок. Оно жаждало поглотить его, получить новые часы жизни, новую порцию безумия.

Но я же врач. Я давал клятву. Не навреди. Если я вытащу кристалл — я убью человека. Пусть бездомного, пусть обречённого, но человека. А я не палач. Пока ещё нет.

— Давление ноль! — снова крикнула медсестра.

Тело на каталке дёрнулось. Спина выгнулась дугой. Чёрные вены на груди бродяги вздулись, начиная расползаться по шее вверх, к лицу. Мутация уже пошла. Двенадцать минут? Чёрт возьми, система снова занизила прогноз! У нас оставались секунды.

— Адреналин! — заорал Паша, пытаясь вклиниться. — Двойная…

— Не смей! — я перехватил его руку. — Это не поможет!

— Ким, ты совсем спятил⁈ — Паша был на грани истерики. — Он почти мёртв! Что ты творишь⁈

Я не слушал. Я смотрел на кристалл. Если я его оставлю, этот парень превратится в монстра прямо посреди приёмного отделения. И начнёт крушить всё вокруг. Если вытащу — я стану убийцей.

Но что, если есть третий путь? Что, если я смогу… перешить?

Безумная идея. Абсурдная. Хирургическая ересь. Но в моём мире ересь давно стала нормой. Моя кровь — антидот. Моя кровь подавляет аномалии. Что, если я смогу ввести свою плазму прямо в кристалл? Не вырезая его, а… отравив? Выключив его управление, но оставив функцию поддержания жизни?

Я сунул руку в карман халата. Пустой шприц. Тот самый, двадцатикубовый, который я использовал для пневмоторакса. Он был пуст. Но у меня была кровь. Моя, чёрная, густая.

— Лиза, — я протянул ей скальпель. — Держи расширитель. Шире. Мне нужен доступ.

— Саша, что ты задумал? — её голос дрожал, но руки, державшие металлические крюки, были тверды.

— Я собираюсь сделать ему переливание, — я снял крышку с иглы шприца. Левой рукой. Мёртвой рукой. Она слушалась. Система будто подталкивала меня. — Самое экзотическое переливание в истории медицины.

Я прижал иглу к своей чёрной вене на левом локте. Вогнал её внутрь. Боли не было. Тяну поршень на себя. В цилиндр шприца утекает тьма. Десять кубиков. Пятнадцать. Двадцать. Моя голова закружилась, но таймер в глазах радостно мигнул, показывая компенсацию.

Я вытащил иглу из своей руки. Кровь в шприце не была похожа на кровь. Она была как жидкий гранит, тяжёлая и маслянистая, с едва заметным зелёным отливом. Антидот. Или яд. Сейчас мы узнаем.

— Готовься к компрессии, — сказал я Лизе. — Если его сердце остановится, жми на грудь со всей дури.

Я наклонился над вскрытой грудной клеткой. Кристалл пульсировал всё быстрее. Чёрные корни уже добрались до аорты. Пора.

Ввёл иглу прямо в центр чёрного кристалла.

Сопротивление было нулевым. Игла вошла, как в масло. Я надавил на поршень. Медленно. Каплю за каплей вгоняя свою мутировавшую плазму в чужое ядро.

А вот реакция была мгновенной.

Кристалл будто бы взвыл. Не звуком — вибрацией, которая отдалась у меня в зубах. Из раны брызнула чёрная субстанция, смешанная с моей тёмной кровью. Тело бродяги снова выгнулось, из горла вырвался хрип, похожий на лязг ржавых петель.

— Давление! — заорал Паша, глядя на монитор. — Пульс есть! Нестабильный, но есть!

Я смотрел на кристалл. Моя кровь растворяла его. Багровое свечение тускнело, чёрные грани трескались, как лопнувший лёд. Но вместе с кристаллом гасло и сердце. Оно билось всё слабее, сбивчиво, как заглохший мотор.

— Ещё! — шептал я, давя на поршень до упора. — Давай, сука, работай!

Кристалл лопнул. Внутри груди раздался тихий, противный хруст. Осколки тьмы распались, растворяясь в моей крови. А сердце… сердце остановилось.

Прямая линия на мониторе. Пронзительный писк.

— Асистолия!

Я стоял над ними, сжимая пустой шприц. Внутри была пустота. Я убил его? Я только что уничтожил единственную вещь, которая заставляла его сердце биться, и заменил её на… что? На надежду?

— Адреналин! — крикнул я, кидая шприц на пол. — Внутрисердечно! Прямо сейчас!

Паша, который стоял в ступоре, очнулся. Схватил ампулу. Вскрыл. Набрал. Вколол в обнажённое сердце.

Одна секунда. Две. Три. Писк монитора не прекращался. Лиза продолжала качать, пот катился по её лицу. И вот тогда моё сломанное ребро решило напомнить о себе. Острый обломок, который царапал мне лёгкое, вдруг провалился глубже. Боль была такой, что я зашатался, хватаясь правой рукой за край каталки. В глазах потемнело.

Но я не упал. Потому что в этот момент на мониторе появилась зубчатая линия.

Не прямая. Зубчатая. Широкая, уродливая, но живая. QRS-комплекс. Систола.

— Есть пульс! — выдохнула Лиза, откидываясь назад. Её руки дрожали. — Господи… есть пульс.

Я смотрел на вскрытую грудь. Сердце билось. Само. Без чёрного кристалла. Моя кровь, введённая в ткань миокарда, как будто заменила собой утраченный стимулятор. Аномалия подавила аномалию, но не уничтожила носителя. Тьма отступила, оставив после себя лишь странные чёрные шрамы на ткани сердца.

— Закрывайте, — прохрипел я, сползая по каталке на пол. Боль в боку пульсировала в такт моему сердцу. — Шейте. Быстро.

Мир расплывался. Таймер в глазах снова выдал каскад иероглифов, потом сменил их на привычные цифры: «13 дней 15 часов». Я добавил себе время. Я спас человека. Но я точно знал, что заплатил за это гораздо больше, чем просто кровью.

Я сидел на грязном полу приёмного отделения, прислонившись спиной к стене, а вокруг меня бушевала обычная больничная жизнь: Паша накладывал швы, Лиза командовала медсёстрами, кто-то кричал, кто-то плакал. А я думал о том, что кристалл в сердце бродяги — это не просто случайность. Кто-то поместил его туда. Кто-то проводит эксперименты.

И этот кто-то очень скоро придёт за мной.