Знаете, в чём главная проблема любых ультиматумов? Они редко учитывают тот факт, что загнанный в угол человек — это уже не человек. Это животное. Причём с очень скверным характером и полным отсутствием желания подставлять вторую щёку. Или в нашем случае — подписывать заявление об увольнении по собственному желанию.

Я смотрел на этот листок. На ровные строчки, на торчащую из кармана Дмитрия ручку «Паркер», которая должна была символизировать его окончательную победу. И мне вдруг стало смешно. Нет, правда. Дикая, истеричная смесь из бешенства и усталости.

У меня осталось пятнадцать дней до того, как моё сердце превратится в кусок угля, или что там происходит при стопроцентной интеграции. Моя левая рука мёрзла так, словно я всю ночь держал её в морозилке. В реанимации сидела одержимая чумой девушка, способная выкосить полгорода чиханием. А ещё где-то бегал Марат, мечтающий вырезать из меня осколок вкупе с почками. И на фоне всего этого зоопарка Дмитрий Борисович, мой любимый совладелец клиники, решил устроить мне кадровый разнос! Ну не ирония ли?

«Смешно, сосуд? — захихикал Старик, и его скрипучий голос в моей голове прозвучал с такой откровенной издёвкой, что аж зубы свело. — Стоишь, пялишься на бумажку, будто это тебе приговор! А он, пузан, тянет тебе цацку свою ручку! Ох, комедь!»

Я незаметно сжал челюсти. Да, Старик явно был в восторге. Для него весь этот кабинетный спектакль выглядел как балаган, где один хомяк пытается напугать другого хомяка листком клетчатой бумаги. Вот только хомяк под названием Ким уже успел обрасти клыками и научился плеваться ядом.

«Дай мне волю, хирург, — Старик вдруг перестал смеяться, и голос его стал бархатным, почти ласковым. Так говорят с душевнобольными перед уколом. — Пусти меня. На секундочку. Я ему башку-то отвинчу. Хрясь — и нет проблемы! И платёжки подписывать некому будет, и прокуратуре не к кому ходить!»

Я аж поперхнулся воздухом. Вот же ж… прямое предложение. Без затей, без метафор. Отвинтить голову, как крышку от бутылки лимонада. И самое паршивое — я на секунду представил, как это произойдёт. Как моё тело, управляемое кем-то другим, перемахнёт через стол, моя ледяная левая рука вцепится Дмитрию в горло, а правая…

«Заткнись, — мысленно огрызнулся я, чувствуя, как противный холодок страха прополз по позвоночнику. — Никаких голов мы отрывать не будем. Я тебе контроль не отдам. Вообще. Ни на секундочку, ни на полсекундочки. Уяснил?»

«А что так? — не унимался Старик, откровенно издеваясь. — Брезгуешь? Али жалко пузана? Он же тя гробит, сосуд! Предаёт, как собака паршивая! А ты с ним по-людски хочешь? По-человечески?»

«Именно по-человечески, — жёстко отрезал я, глядя Дмитрию прямо в его бегающие глазки. — Я врач, а не цепной пёс. И решать проблемы буду головой, а не твоими когтями. Так что сиди и не отсвечивай.»

В голове недовольно зашипели, словно из кипящего чайника выпустили пар, но голос замолчал. Старик отступил. Понял, видимо, что сейчас бесполезно тянуть лапы к моему рулю. Но я отчётливо чувствовал, он ждёт. Ждёт, когда я сломаюсь. Когда сам попрошу его «отвинтить голову» очередному врагу.

А вот хрена с два. Я не собираюсь становиться марионеткой, даже если нити управления выглядят очень заманчиво. Мы будем играть по моим правилам. По правилам хирургической точности.

— Дим, — я поднял глаза от заявления. Голос прозвучал хрипло, но на удивление ровно. — Ты прямо сейчас серьёзно?

— Смертельно серьёзно, Саша, — он скрестил руки на груди, стараясь выглядеть непреклонно. Вышло так себе. Дёргающаяся бровь и капли пота на лбу здорово портили образ сурового бизнесмена. — Подписывай. Для тебя же лучше.

Я не двинулся с места. Просто стоял и смотрел на него. Хирург привык оценивать пациента, определять степень его страха. А Дмитрий боялся. Он вонял страхом так густо, что перебивало даже дорогой табак. Только вот боялся он не меня. Он боялся потерять свои деньги, статус и уютную кормушку.

И тут меня осенило. Я ведь знал, где лежат его скелеты. Знал, потому что лично зашивал некоторые из них в шкаф.

Давайте-ка вспомним две тысячи восемнадцатый год. Дмитрий тогда влип в историю с поставками оборудования. Не самое чистое дело, откровенно говоря. Но кто-то очень вовремя подсунул ему нужные контакты, помог «отмыть» каналы и закрыть вопрос.

А потом был случай, когда наш многоуважаемый главврач внезапно решил сменить имидж и засел в закрытом VIP-палате на третьем этаже. Официально — нервное истощение. Неофициально — жуткий отходняк после смеси болиголова с какими-то тайскими таблетками, которые он глотал горстями, пытаясь справиться с паническими атаками. Кто ставил ему капельницы в три часа ночи? Кто вытащил его с того света и придумал легенду для инвесторов? Правильно. Скромный хирург Ким.

А чёрный нал? Те самые конверты, которые аккуратно ложились в сейф за фальшивой панелью в кабинете Дмитрия, ключ от которого он носил не на связке, а на шнурке на шее? Я знал про них. Знал, потому что именно я оплачивал из этих конвертов нужных людей, когда клинику хотели проверить после смерти того депутата. Не мы его убили, конечно, инфаркт, но осадочек остался.

Одним словом, я был не просто хирургом. Я был его архивариусом. Ходячим депозитарием компромата. И Дима явно об этом забыл, решив, что я — просто наёмный работник с прибабахом.

— Знаешь, что мне нравится в хирургии, Дима? — я сделал шаг к столу. Левая рука безвольно болталась, но правая сжималась в кулак. — Предсказуемость. Если ты видишь опухоль, ты её вырезаешь. Не договариваешься с ней, не просишь её уменьшиться, а просто берёшь скальпель. А вот в политике и бизнесе… там всё сложнее. Там люди часто думают, что они хитрее всех. А потом оказывается, что их собственный ассистент уже давно держит пальцы на пульсе.

Дима нахмурился. Он явно не понимал, куда я клоню, но интуиция уже начала ему подсказывать: что-то пошло не так.

— О чём ты, Саша?

— О пресуппозициях, Димочка, — я улыбнулся. Наверное, улыбка вышла той ещё, потому что он невольно отшатнулся к окну. — Это такой психологический термин. Когда ты не утверждаешь что-то прямо, а заставляешь собеседника самому додумать худшее. И он верит этому гораздо сильнее, чем прямому обвинению. Хочешь покажу?

Я подошёл к его столу. Встал совсем близко. Заглянул в его бегающие глаза.

— Я вот сейчас думаю, Дима, — тихо сказал я, медленно подбирая слова, — что произойдёт, если та флешка, которая лежит в моём банковском сейфе, вдруг попадёт в прокуратуру? Ты ведь помнишь ту флешку? С выписками по нашим счетам и расписками в получении? Я там, кстати, фигурирую как консультант. А вот ты — как бенефициар.

Его лицо побелело. Не побледнело, а именно побелело, словно кто-то слизал с него краску. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дал ему этой возможности. Я включил режим «бормашины».

— Или другой вариант, — продолжил я, перейдя на шёпот. — Что случится, если я позвоню на телеканал и расскажу, как в две тысячи восемнадцатом году главный врач «Медисферы» лежал в собственной VIP-палате с клинической передозировкой, а я откачивал его промыванием желудка? А потом мы вместе прятали анализы. Скандал, Дима. Инвесторы из Москвы будут в восторге. Жена твоя, кстати, тоже.

Он судорожно сглотнул. Кадык дёрнулся так, словно хотел пробить кожу.

— Ты… ты блефуешь, — голос его дрожал. — У тебя ничего нет. Ты врёшь!

— Возможно, — я пожал плечами, делая шаг назад. Внешне я излучал спокойствие, хотя внутри всё сжималось от мерзкого ощущения собственной подлости. Но отступать было некуда. Позади — пропасть. — А возможно, у меня есть копии карточек с твоими анализами. Копии договоров. Списки людей, которые получали наличные из твоего сейфа за фальшивой панелью. Я ведь тоже совладелец, Дима. Я тоже знаю, где лежат ключи от многих дверей.

Я не угрожал ему прямо. Я просто описывал сценарии. И именно это сводило его с ума. Если бы я орал: «Я тебя посажу!», он мог бы вызвать охрану или засмеяться. Но я говорил о вещах, которые он прятал так глубоко, что само их упоминание вызывало у него панику. Его мозг сам дорисовывал остальные детали. Мой бедный, перепуганный главврач уже сидел на нарах в своих фантазиях.

— Клиника — это моя территория, Дима, — я выпрямился во весь рост. Посмотрел на него сверху вниз. — Я здесь не просто главный хирург. Я — тот, кто держит эту кухню на плаву, пока ты считаешь бабки. Я не собираюсь никуда уходить. Не сейчас. И если ты попытаешься сунуть эту бумажку в прокуратуру, я утоплю тебя ещё до того, как они успеют надеть на тебя наручники. Мы вместе в этой лодке, приятель. И грести придётся обоим.

В кабинете повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, как гной из абсцесса. Дима стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край стола. Он смотрел на меня так, будто видел впервые в жизни. Трусливый, сдавшийся человек, который только что осознал, что его козырь — это просто картонка.

А потом он сломался.

Его руки метнулись к заявлению. Он схватил лист, смял его и с каким-то звериным рычанием разорвал пополам. Потом ещё раз. И ещё. Обрывки бумаги посыпались на пол, словно крупные снежинки.

— Убирайся, — прошипел он, не глядя на меня. — Вон из моего кабинета!

— Рад был пообщаться, Дмитрий Борисович, — я кивнул, спрятал мёртвую левую руку в карман и развернулся к выходу.

Я победил. Выиграл эту мелкую, грязную социальную войну. Но радости не было. Во рту стоял мерзкий привкус желчи. Я только что растоптал человека, с которым работал бок о бок много лет. Шантажировал его. Пугал. И всё ради того, чтобы остаться на рабочем месте, где мне грозила смерть от каждого угла. Ирония — жестокая стерва.

Выйдя в коридор, я прислонился спиной к стене. Ноги стали ватными. Сердце билось неровно, сбивчиво, будто ему не хватало кислорода. Система в углу зрения мигнула, показав скачок давления, но я лишь устало прикрыл глаза. Сколько ещё таких битв мне предстоит? И имеет ли это всё смысл, если мой мозг уже переписывается под какую-то древнюю дрянь?

— Александр Сергеевич?

Я вздрогнул. Открываю глаза. Прямо передо мной, как чертик из табакерки, возникла Света. Она несла огромный поднос с медикаментами, но, увидев меня, тут же притормозила.

— Вы… вы в порядке? — её огромные глаза забегали по моему лицу. — Вы такой бледный. И потеете.

— Всё супер, Светик, — я попытался выдавить улыбку. — Просто жарко. Устал, забегался.

— А-а-а, ну да, — она покраснела, как всегда, и смущённо прижала поднос к груди. — Я вот… тут яблочный сок несла, свежевыжатый. Вам бы поправиться надо! Вы такой худой стали, просто ужас. Если хотите, я могу…

— Света! — резкий окрик раздался с другой стороны коридора.

Мы оба обернулись. Лиза шла в нашу сторону, стуча каблуками по линолеуму. Лицо у неё было мрачнее тучи.

— Света, ты почему не в процедурном? Больные ждут! — её голос звенел от еле сдерживаемого раздражения.

— Ой, я сейчас! — Света пискнула, сунула мне в руки стаканчик с соком, и метнулась прочь, едва не сбив с ног пациента на костылях.

Лиза подошла ко мне. Скрестила руки на груди. Посмотрела на стаканчик в моей руке, потом на меня. В её глазах читалась та самая ревность, которую она так упорно пыталась скрыть за маской профессионализма.

— Сок, значит? — ядовито произнесла она. — Как мило. Она что, вскормит тебя своими руками, если ты заболеешь?

— Лиз, не начинай, — я вздохнул, отпил сок. Холодный, кисло-сладкий. — У меня нет сил на ваши разборки. Мне и так тошно.

— А ты думаешь, мне легко? — она шагнула ближе, понизив голос. — Ты отмахиваешься от меня, как от мухи. Прячешь руку. Врёшь. А эта дурочка бегает за тобой хвостиком и верит каждому твоему слову!

— Лиза, она просто медсестра. Добрая, наивная девочка. Оставь её в покое.

— Я оставлю её в покое, когда ты перестанешь ею пользоваться! — выпалила она и осеклась.

Мы замолчали. Я смотрел на неё, чувствуя, как внутри ворочается что-то тяжелое. Она была права. Отчасти. Я действительно позволял Свете заботиться обо мне, потому что это было легко. Не требовало отдачи. А Лиза… Лиза требовала правды. А правду я дать не мог.

— Прости, — тихо сказал я. — У меня просто… очень сложный период. Я не хочу никем пользоваться. И тебе не вру. Я просто не могу сказать тебе то, что ты хочешь услышать.

Она несколько секунд смотрела мне в глаза. Потом её плечи опустились. Она провела рукой по лицу, устало вздохнула.

— Ладно, Ким. Играй в свои игры. Только не забывай, что некоторые из нас ещё живые люди. С эмоциями. И с сердцем, которое умеет болеть не только от идиопатической хрени.

Развернулась и ушла. Чёткий стук каблуков постепенно затих в глубине коридора. Я остался один со своим стаканчиком сока, мёртвой рукой и победой, которая оставляла во рту вкус пепла.

* * *

Вечер тянулся как резина. Я бродил по клинике, стараясь не пересекаться с Дмитрием, Лизой и, по возможности, со Светой. Но последняя умудрялась появляться буквально из ниоткуда. То печенье сунет, то плед на плечи накинет, когда я сидел в ординаторской. Лёха смотрел на это с явным недоумением и шептал мне: «Сань, она тебя околдовала. Точно говорю, приворот на манную кашу!».

Я отшучивался. Пил чай. Пытался не смотреть на таймер. Но система висела в глазах назойливой мухой, отсчитывая мои пятнадцать дней.

К концу «дежурства» я окончательно выдохся. Моральные силы покинули меня где-то между обходом палат и разговором с Лизой. Я чувствовал себя пустым. Выжатым. Моя хитрая хирургическая точность в разговоре с Димой отняла последнее. Я стал чудовищем. Таким же, как Марат, только вместо физической силы я использовал чужие секреты.

Выйдя из ординаторской, я направился к лифту. Хотел спуститься на первый этаж, выйти на улицу, вдохнуть холодного воздуха. Может, даже покурить, хотя я бросил лет пять назад. Просто чтобы почувствовать что-то реальное. Что-то живое.

Лифт ехал медленно. Музыка играла какая-то заезженная мелодия из восьмидесятых. Я прислонился к стенке, закрыл глаза. Левая рука ныла тупой, мерзлой болью.

Двери лифта разъехались. Холл первого этажа. Ресепшен уже пустовал, только Инна разбирала бумаги. Я кивнул ей и направился к выходу.

И тут меня ударило.

Сначала я подумал, что это инфаркт. Боль была резкой, скручивающей, она прострелила от затылка до самого копчика. Ноги мгновенно отказали. Я рухнул на колени прямо на холодную плитку холла, хватаясь за грудь.

— Александр Сергеевич! — вскрикнула Инна, вскакивая из-за стойки.

Но её голос доносился откуда-то издалека. Сквозь гул крови в ушах. Сквозь треск и шум, который вдруг заполнил мою голову.

А потом система ударила снова. Только на этот раз не болью. Информацией.

ВНИМАНИЕ!

ИНТЕГРАЦИЯ ПОНИЖЕНА: 30%

ФАЗА ИЗМЕНЕНИЯ МОЗГА НАЧАЛАСЬ

ВЫ НАЧАЛИ ВИДЕТЬ ИХ БЕЗ ВКЛЮЧЕНИЯ ИНТЕРФЕЙСА

Текст мигнул и погас. Боль отступила так же внезапно, как и началась. Я стоял на четвереньках, тяжело дыша, как собака. Пот капал с носа на пол.

«Вставай, сосуд, — голос Старика в голове прозвучал на редкость тихо. Почти сочувственно. — Глаза подними. Смотри».

Я с трудом разогнулся. Встал на колени. Поднял голову и посмотрел на огромное панорамное окно, выходящее на улицу.

Вечерний город. Фонари. Дождь. Люди спешат по тротуарам, прячась под зонтами. Обычная картина. Обычная жизнь.

Но только не для меня. Не теперь.

Я смотрел на прохожих, и мой изменившийся мозг фиксировал то, что раньше было скрыто. Каждый третий. Буквально каждый третий человек, идущий по той стороне улицы, отбрасывал тень. Но эта тень… она двигалась не так.

Женщина с пакетами из «Пятёрочки» шла ровно, а её тень на асфальте вдруг замерла на секунду. Мужчина в костюме, говорящий по телефону, сделал шаг вперёд, а его тень осталась стоять на месте, словно приклеенная, и начала медленно подтягиваться к нему, как резиновая.

Парень в наушниках бежал по лужам, а его силуэт на стене дома растекался чёрной кляксой, шевеля длинными, нечеловеческими пальцами.

Они были везде. Они стояли среди живых людей, присматривая за ними. Выбирая. Ждущие тени.

— Охренеть, — только и смог выдавить я.

Мои колени снова подкосились. Я упал на пол, не в силах оторвать взгляд от окна. Мир, который я знал, рассыпался на куски. Аномалии больше не прятались в моргах и реанимациях. Они были на улицах. Они были везде. И я вдруг понял, с пугающей ясностью, что те самые «сто сорок четыре осколка» — это только начало.

Охота только началась. И я, со своей ледяной рукой и таймером в голове, был в самом центре этого цирка.