Утро началось с того, что я возненавидел будильник. Хотя я это делал регулярно. После «трезвона» попытался разлепить глаза, но с первого раза не получилось. Уж больно сильно хотелось спать.

Прошедшая ночь была слишком «жёсткой» по всем критериям. После короткого разговора с «носителем», а точнее, с самим проклятием, на меня напала такая адская усталость, что я поспешил ретироваться в свой кабинет.

И сейчас, интеграция висела на двадцати двух процентах, а жить мне осталось девятнадцать часов.

К слову, время до смерти было лучшим мотиватором пахать дальше. И ничто так сильно не бодрило, как напоминание о собственной скорой кончине.

Что делать с девушкой, которая была биологической бомбой, я тупо не знал. И не представлял…

Я сполз с дивана, чувствуя себя так, будто меня всю ночь пропускали через мясорубку, а потом заботливо собрали обратно, но перепутали пару деталей.

Сердце ныло. Была тупая тянущая боль где-то в глубине грудной клетки, но терпимая. Кардиомиопатия напоминала о себе. Идиопатическая, мать её. Что в переводе с медицинского означает: «Мы понятия не имеем, почему вы умираете, но факты налицо».

«Ну что, сосуд, выспался», — забормотал Старик в моей голове.

И чего тебе надо так рано? Интересно, а он сам-то спит?

«Се денёк новый занимаемся! Али померещилось, яко грудь жмёт? Не сумневайся, хирурге. То не прострел, то руина».

— Отстань, — прохрипел я, направляясь в санузел. — Без твоих комментариев обойдёмся.

Умылся холодной водой, быстренько почистил зубы и поднял голову… посмотрел на себя «красивого». И, если честно, картина была так себе. Рубашка в пятнах от кофе, халат помятый. В общем, элегантность, собранная на помойке. Но ладно одежда… лицо — вообще атас. Небритое, мятое, с большущими мешками под глазами.

Мне… кажется, срочно требуется здоровый сон, массаж и что-нибудь для релакса.

Переоделся в сменный комплект, который хранил в шкафу как раз для таких «ночёвок». Халат, понятное дело, взял чистый, как и рубашку. Галстук сегодня надевать не стал. В горле что-то давило, не хватало ещё уснуть от удушья на плановом осмотре.

Выйдя из кабинета, тут же столкнулся с Лизой. Она то ли подслушивала, то ли сторожила меня.

— Саша, — она подошла ближе, и я снова уловил запах её духов. — Ты опять спал в кабинете? Ты же выглядишь… мм…

— Как бомж? — усмехнулся я.

— Нет, — отрезала она, и в этот раз в её голосе не было обычного кокетства. — Ты вообще кушал? Или опять перебивался бутербродами?

— Лиз, какая разница, вот честно⁈ Чего хотела?

Мой ответ не понравился ей.

— Да мне интересно… как там пациент с… сибирской язвой? — Лиза понизила голос, оглядываясь по сторонам.

Мне на миг показалось, словно мы обсуждаем что-то очень запрещённое. Уж больно много паники было в её телодвижениях.

— Спит, — коротко ответил я. — Её бактерия тоже нуждается в восьмичасовом сне.

Лизе шутка не зашла. Она прищурилась, губы стянулись в тонкую линию, и следом она процедила:

— Саша, я серьёзно! Никто ничего не знает, ты никому ничего не говоришь! Я вообще не понимаю, почему Дима не задаёт вопросов! Ты, может, объяснишь мне, что с ней происходит⁈

Я не стал ничего отвечать на это. Ну а смысл? Я сам не знаю, как всё это правильно преподнести…

Мимо нас по коридору пронеслась Света с охапкой простыней в руках. Заметив нас, она, как и всегда, покраснела до кончиков ушей, пискнула: «Доброе утро, Александр Сергеевич!» — и… рванула дальше так, словно мы ей что-то высказать должны были.

Я понимал, что будет дальше. Света, скорее всего, решила, что я и Лиза всю ночь проторчали в моём кабинете. Ибо лицо у меня было такое себе.

Так что к обеду вся клиника будет судачить об этом, во всех прелестях, со всех пикантных сторон.

— Ничего с ней не происходит. Вирус, — я устало хмыкнул, наблюдая, как Света скрывается за углом. — А тебе-то чего? Она мой пациент, а если Дима хочет узнать диагноз, пусть зайдёт в электронный больничный лист.

Лиза фыркнула, но смех получился нервным. Она шагнула ко мне, и её рука легла на моё предплечье. Жест был заботливым, но от её прикосновения у меня снова неприятно дёрнулось сердце. Система в голове тут же подсветила:

«Пульс 98. Давление 135/90».

Спасибо, кэп.

— Ты сам-то как? — её голос стал тише, из него исчезла начальственная требовательность, осталась только тревога. — Я ведь права, ты опять не выспался?

Она прищурилась и дополнила:

— Можешь не отвечать. Сама вижу!

— Я хирург, Лиз. Недосып — это наша профессиональная деформация. Просто сегодня ещё и ночь была тяжёлой. Выдохни.

Я аккуратно снял её руку со своего локтя.

— Лиз, мне нужно идти. Кто там у меня первым?

Она поджала губы, но отступила. Поняла, что сейчас не пробьётся.

— Свиридова. Жена нашего любимого сахалинского олигарха, — Лиза закатила глаза. — Требует только тебя! Говорит, у неё «духовное одиночество»!

— Ё-моё…

— А ещё генерал Басманов. Кажется, у него обострение… ну, сам понимаешь, чего.

— Духовное одиночество? — я скривился. — Прекрасно. Скальпелем я его, конечно, не вырежу, но могу попробовать терапию шоком. Ладно, пошёл точить топор.

Я развернулся и зашагал к лестнице. Спина ныла, в груди неприятно покалывало, а перед глазами висел этот дурацкий таймер.

Чёрт. Время-то идёт, а выхода я так и не нашёл.

* * *

Первой на сегодня стояла Элеонора Марковна. Жена олигарха, владельца половины торговой сети в области. Пятьдесят три года от роду, подтянута, накачана ботулотоксином так, что лицо казалось маской из латекса, а скулы могли бы резать стекло. Она сидела в кресле в ожидании, одетая в пончо из викуньи, и теребила в руках сумочку от Эрмеса. Размер этой сумочки явно не позволял положить туда даже кошелек, но кто я такой, чтобы судить о моде?

— Александр Сергеевич! — она томно закатила глаза, когда я вошёл в кабинет. — Наконец-то. Я уже думала, вы про меня забыли.

— Элеонора Марковна, — я кивнул, садясь за стол и открывая её карту. — На что жалуемся?

— Ой, доктор, — она всплеснула руками. — У меня такое состояние… Тоска. Душа болит! Сердце щемит!

Ага. Знаем мы такое, слышали. Как «баронесса» говорит. Да-да, та самая. Лёши только не хватает.

— Муж вечно в разъездах, дети в Лондоне… — продолжила женщина. — Духовное одиночество, вот как это называется! Выпишите мне что-нибудь от этого, а?

Я не сразу нашёлся, что ответить, уж больно это было смешно. Да и голос в моей голове начал хихикать. Это было так себе по ощущениям.

«Духовное одиночество! Ох, бабы… Ей бы мужика в штанах да без визы — и запоёт соловьём!».

— Элеонора Марковна, — я сложил руки на столе и посмотрел на неё совершенно серьёзно. — Лечением духовного одиночества у нас в клинике не занимаются. Для этого есть психотерапевты. Могу порекомендовать отличного специалиста.

— Психотерапевты — для слабаков! — она возмущённо фыркнула. — Мне нужны таблетки! Сильные! Чтобы с утра выпила — и как заново родилась. Вы же хирург, вы можете вырезать эту тоску?

Я едва не поперхнулся…

Вырезать тоску? Ага! Если бы скальпель работал с хандрой, я бы уже вскрыл себе череп и вырезал эту чёртову систему. Как и голос…

— Вырезать я вам ничего не буду, — сухо ответил я. — Но кое-что предложу.

Я открыл блокнот, выписал рецепт. Аспирин и витамин D в лошадиной дозировке. И всё. Зато написал латинскими буквами, витиевато, так, чтобы фармацевт в аптеке ахнул от важности рецепта.

Пациентам такого уровня часто нужна не химия, а сам факт того, что им выписали «особое» лекарство.

— Пейте по одной утром, — протянул ей бумажку. — И, Элеонора Марковна, купите собаку! Большую. Или двух! А вообще, лучше овчарку!

Она вытаращила глаза. Потом медленно взяла рецепт, прижала его к груди и вдруг расплылась в улыбке:

— Овчарку? Хм… А знаете, мой муж ненавидит собак. Пожалуй, это отличная идея!

Она поблагодарила меня и вышла, оставив за собой шлейф духов и ощущение полного абсурда происходящего. Я устало потёр лоб. Сердце снова кольнуло. Система перед глазами мигнула, показав пик давления, но я отмахнулся.

Следующим был генерал-майор в отставке Пётр Семёнович Басманов. Семьдесят один год, грудь в орденах, взгляд как у волкодава, который не добыл кость. Он вошёл в кабинет тяжело, опираясь на трость, но спину держал так прямо, что мне захотелось сесть ровнее.

— Доктор, — прогудел он басом, не поздоровавшись. — Без лишних слов. У меня геморрой. И я не позволю никому ковыряться там, пока мне не обещают, что будет не больно.

— Пётр Семёнович, — я встал и указал на кушетку. — Любая операция — это вмешательство. Но вам не о чем переживать. Если вам будет спокойнее, то есть малоинвазивные…

— Мне плевать на инвазии! — рявкнул он. — Я в восемьдесят шестом в Афгане из своей ноги три пули вытащил без всяких-яких! А тут…

Он замолк, увёл взгляд в сторону и тихонько добавил:

— Ладно… Но чтобы не больно, слышите?

— Слышу, — кивнул я. — Давайте сначала осмотр.

Он неохотно лёг. Я натянул перчатки, подготовился… в нашей профессии есть много неприятных вещей… так что без особых подробностей.

В общем, как только я начал осмотр, система ожила. Вместо привычного «сканирования здоровья» перед моими глазами вспыхнуло тревожное окно.

ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛИЯ: КЛЕТОЧНОЕ ИСКАЖЕНИЕ

Локализация: Прямая кишка, нижняя треть. Слизистая оболочка.

Статус: Предраковое состояние

Вероятность малигнизации (перехода в рак): 89% в течение 6 месяцев.

Стандартная диагностика: Не определяет.

Это было очень хреново…

Пальцы машинально нащупали маленькое уплотнение. На обычном осмотре любой врач бы списал это на воспалённый узел, но система уже всё подсказала.

— Ну что там, доктор? — нетерпеливо буркнул генерал, пытаясь обернуться. — Нашли своего врага?

Я выпрямился, коротко кивнул и начал снимать перчатки.

— Пётр Семёнович, — я сел на стул рядом с кушеткой. — Одевайтесь.

Он хмыкнул, слез с кушетки, застегнул брюки и посмотрел на меня с явным подозрением:

— По лицу вижу, что не геморрой.

— Геморрой у вас тоже есть, — хмыкнул я. — Но проблема в другом. Я нащупал новообразование. Полип, если говорить простым языком.

Он нахмурился, явно пытаясь понять, о чём речь, и буквально через полминуты выпалил предположение:

— Рак?

— Пока нет. Но, если мы его не удалим, через полгода будет рак прямой кишки. Это очень плохо, Пётр Семёнович.

В кабинете повисла тишина. Генерал стоял, тяжело дыша, и я видел, как по его лицу пробежала интересная эмоция. Нет, он не боялся, скорее, он начал злиться, что в «тылу» появился неожиданный враг.

— И что делаем? — спросил он тихо.

— Удаляем. Завтра же. Эндоскопически, через задний проход, без разрезов. Вырежем этот полип с запасом здоровой ткани. И да, я обещаю, будет не больно. Я лично прослежу за анестезией.

Он посмотрел мне прямо в глаза, словно ожидал каких-то дополнений, но я молчал. Так что, свыкнувшись с мыслью, он дал «добро»:

— Как скажете, Александр Сергеевич.

Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. Обернулся:

— Доктор. Если вы никому об этом не скажете, спасёте меня… Я… я не забуду. Я не последний человек в городе! У меня есть связи! Вы… сможете на меня рассчитывать!

— Постараюсь не подвести, Пётр Семёнович.

Дверь за ним закрылась. Я выдохнул и откинулся на спинку стула. Сердце снова стукнуло неровно, с перебоем. Красный таймер в углу зрения насмешливо показывал: «40 часов 48 минут». Я, получается, уже почти спас жизнь генералу, и при этом сам умирал. Ирония, которую я бы оценил.

Остальные пациенты прошли как в тумане. Была там дама с подозрением на мастопатию, был парень с грыжей, была ещё одна VIP-персона: депутат, требующий справку для бассейна, хотя от него несло перегаром на три метра. Я кивал, писал, назначал. Руки двигались на автомате. Мозг был занят другим.

Как только выдавалась свободная минута, я поглядывал на свою правую ладонь. Геометрический рисунок, оставшийся от первого осколка, не исчезал. Круги, линии… Он стал чуть ярче после того, как я поглотил осколок на улице. Система интегрировалась на двадцать два процента. Что будет, когда дойдет до ста? Голос Старика утверждал, что он возьмёт контроль. Но после разговора с Викторией — или с тем, кто сидел в Виктории,— я сомневался, что всё так просто. Осколки разные. Тот, что в девушке, был агрессивным инкубатором. Мой — своеобразным гибридом сутенёра и комментатора.

К обеду я чувствовал себя так, будто пробежал марафон. В коридоре меня перехватила Света. Та самая молодая медсестра с огромными глазами и вечно краснеющими щеками. Она несла поднос с пробирками, но, увидев меня, застыла как вкопанная.

— Александр Сергеевич… — пискнула она, и её щеки мгновенно залились румянцем. — Я… вы… как вы?

— Света, — я попытался улыбнуться, но, судя по тому, как она испуганно моргнула, улыбка вышла больше похожей на оскал. — Я жив. Это уже хорошо.

— Вам плохо? — она сделала шаг ко мне, и её рука с подносом дрогнула. — У вас глаза… красные.

— Не выспался.

— Я могу принести вам чаю! Или… или у меня есть гематогенка! — она с такой надеждой протянула мне батончик, словно это было лекарство от рака.

Я посмотрел на неё. Глупая, наивная девчонка. Но её забота была искренней. Не то что кокетство Лизы, не то что расчёт Димы. Просто человеческое тепло.

— Спасибо, Света, — я взял батончик. — Это… очень кстати.

Она просияла так, будто я вручил ей Оскар. Я пошёл дальше, разворачивая гематогенку на ходу. Сладкая вязкая масса поползла по горлу. Вкус детства. И на секунду мне стало чуть легче. Хоть кто-то в этой клинике видел во мне не гениального хирурга с таймером смерти, не объект страсти и не решалу проблем, а просто усталого мужика, которому нужен сахар.

В ординаторской меня ждал кофе. Автомат в углу снова сломался, и кто-то, видимо Лёха, принёс кофе из автомата в холле. Тот самый, пережаренный, с привкусом пластика. Я сделал глоток и скривился. Зато кофеин.

«Аще бы ты, сосуд, менее переживал о пустом, а более о спасении души своей», — назидательно пробубнил Старик.

— И что ты предлагаешь? — пробормотал я, глядя в окно. — Пойти и вырезать осколок из Вики? Она в коме. Если я его вытащу, она умрет. А если нет, умру я. И, вероятно, ещё пара десятков человек в клинике, когда она очнётся и начнёт травить всех вокруг.

«Али не я глаголах: не бывает пути без жертв? Хирург ты али плакса? Режешь — и дело с концом».

— Заткнись, — устало сказал я. — Ты повторяешься.

Дверь в ординаторскую распахнулась. Я вздрогнул, едва не выронив стаканчик. На пороге стоял Лёха. Выглядел он… странно. Обычно мой друг и коллега носился по коридорам как угорелый, с лицом человека, который опаздывает на поезд. Сейчас он стоял, тяжело дыша, и в его глазах было что-то новое. Растерянность? Испуг?

— Лёх, ты чего? — я поставил кофе на стол. — Опять с Семёнычем поругался?

Он не ответил. Вместо этого он шагнул вперёд, подошёл к столу и швырнул на него газету. Скомканную, мятую, но всё еще издающую запах типографской краски. Это была «Вечерняя панорама», местный таблоид, который читали от скуки в очередях.

— Смотри, — хрипло сказал он.

Я нахмурился. Посмотрел на первую полосу.

В газете была фотография, мутная, непонятная, и… я даже не сразу понял, в чём дело.

— И?

— … уи, — передразнил меня Лёха. — Смотри, ща!

Он достал телефон, пролистал ленту в социальной сети и ткнул на пост.

— Короче, я думал это вброс, но ни фига, — он кивнул на газету. — Я, когда в ленте увидел, подумал, мол, фейк. Но не, в газете тоже есть!

Я всё равно ничего не понимал. Взял в руки телефон Лёши и начал читать новость. В общем, было… странно. На фото — хреновая фотография, в телефоне — почётче. И увиденное мне не понравилось.

На снимке был изображён труп мужчины без одежды. Его вытащили из канализации, судя по надписи в посте. Но проблема была не в этом.

У трупа не было лица! Вернее, оно было, но… кто-то его содрал! Но самым страшным было не это! Страшным была его кожа! Половина его тела была покрыта узорами. Чёрными геометрическими линиями, сплетающимися в сложные фигуры. Круги, треугольники, ломаные лучи.

И у меня был такой же рисунок. Правда, не по всему телу, а только на ладони.

Я медленно поднял глаза на Лёху. Он смотрел на меня, бледный как мел.

— Сань… — его голос дрогнул. — Короче, я позвонил в центральный морг, труп реально есть! Жесть, да?

Я не ответил. Я смотрел на фотографию, и в моей голове билась только одна мысль: кто-то или что-то уже убивает людей, у которых есть метки. Такие, как у меня.

Старик в моей голове захохотал. Громко, издевательски:

«Ну что, хирург? Похоже, ты не один такой особенный! И охота уже началась!»