Я была закрытым стеснительным ребенком и чаще всего играла одна, в основном в «режиссерские игры», разыгрывая сюжеты с помощью игрушек. Тем не менее каждое лето я ездила на дачу, где меня в возрасте трех лет познакомили с соседкой-ровесницей. Взаимодействие с ней было необходимостью, но, как оказалось впоследствии, очень полезной для творческого и личностного развития.

Было не так просто вспомнить, во что мы играли вместе, но просмотр документального фильма «Перемеха» и прочтение статьи о стране К.К.Р. навеяли воспоминания о двух похожих играх, которые тоже длились несколько лет подряд и включали в себя такие виды игровой деятельности, как манипуляторную, двигательную, сюжетно-ролевую, с правилами и режиссерскую.

Первая игра называлась «Компьютерия», в честь лагеря, в который ездила моя соседка. «Компьютерия» появилась, когда нам обеим было по 7–8 лет. На нее нас вдохновили компьютерные игры про Барби и диснеевских принцесс. Особенно важным элементом была неестественная анимация персонажей, которую мы перенимали, стараясь бегать, прыгать и говорить как анимационные герои. Мы отыгрывали принцесс из выдуманных компьютерных игр с самым разнообразным сюжетом. Подруга и я придумали себе имена, которые часто переходили из одного сюжета в другой, – Ромашка и Брусничка. У нас был невидимый собеседник как будто по ту сторону монитора, который словно открыл игру и нами управляет. У нас было всего два негласных правила: не переставать копировать компьютерных персонажей, пока кто-то не скажет «стоп игра», и не вовлекать взрослых в игру.

В начале каждого нового сюжета мы объясняли собеседнику-игроку, как именно нами управлять: на какие клавиши нажимать, чтобы идти вперед, на какие – чтобы прыгать, ускориться, взять предмет, сказать какую-либо фразу. Сюжеты содержали цель, которую человек по ту сторону экрана должен был достигнуть. Например, он должен был с помощью Ромашки и Бруснички собрать все потерянные артефакты (в виде игрушек, которые мы перед игрой заранее прятали по участку) или же найти логово врага и сразиться с ним, будь то огромный монстр, злой пират или оборотень. Для всех со стороны противник был, конечно, невидимый, а мы с соседкой просто махали в воздухе игрушечным оружием, имитируя сражение. Это схоже с определенными моментами из «Перемехи», когда ребята представляют в голове, что используют настоящую магию. Игра закончилась через два года, когда появилась другая, вытеснившая «Компьютерию».

Следующая игра назвалась «Лагерь “Красный пират”». Она уже основывалась не на вымышленных компьютерных мирах, а на вполне реальном опыте пребывания в лагере. Мы с соседкой играли роли вожатых и рисовали себе отряд, с которым играли пару недель. Потом «смена» заканчивалась, и мы придумывали новых детей для следующей. Таким образом, все ребята были вымышленные, но с помощью рисунков создавалось более четкое понимание внешности и особенностей каждого. Мы также придумывали имена и фамилии, иногда с краткой предысторией или перечислением хобби человека. Интересно, что дети в отряде часто были списаны с каких-то реальных людей или же персонажей из фильмов/сериалов. Я, например, отчетливо помню, что в моем отряде регулярно из года в год находился Игорь Лобанов (с фамилией героя сериала «Интерны»).

Стоит также отметить, что игровое время шло не так, как реальное: за сутки могли пройти два-три лагерных дня, в противоположность миру Какореи, где игровая датировка совпадала с настоящей. Наш лагерный день начинался с переклички: мы держали в руках рисунки с отрядом и представляли, что перед нами в ряд стоят дети. Вожатые громко называли имена, реагировали на то, как быстро человек ответил «Здесь!», а потом проводили зарядку. Во время зарядки мы, конечно, тоже давали какие-то комментарии по поводу качества выполнения упражнений. После – краткий рассказ о том, что сегодня будет по плану (расписание мы ответственно придумывали заранее, перед тем как представить его невидимым детям), затем – все шли на завтрак. На завтрак (и другие приемы пищи) мы с соседкой доверяли ребят невидимым подменным вожатым. Пока отряды ели, мы готовились к предстоящим лагерным активностям – вырезали буквы-цифры, придумывали возможные поделки из цветной бумаги или пластилина, а когда приходило время – показывали детям, как это делать. Мы также готовили ребят к конкурсам и выступлениям, проводили игры, везде представляя без проблем кучу людей, которые нас окружали. В конце лагерного дня мы проводили свечку, укладывали детей спать (даже если для нас вне игры был все еще день), а после – все начиналось сначала. Активностей, которые мы могли бы проводить с невидимыми детьми, было бесчисленное множество, поэтому долгое время все оставалось без существенных изменений, и нам было интересно без преувеличения всегда.

Когда мы стали постарше (12–13 лет), то играть просто по расписанию дня стало скучнее. Тогда ситуации, которые мы отыгрывали, становились более экстремальными. У нас мог появиться новый директор лагеря, который приказывал нам проводить скучные игры детям и общаться с ними свысока. В итоге дети устраивали бунты, а директор увольнялся. Было и такое, что нам пакостил выдуманный соседний лагерь «Черный пират», они могли воровать наши отряды и наносить ущерб территории «Красного пирата». Если мы заигрывались до позднего вечера, то это очень подходило для той атмосферы, когда из отряда сбегал какой-то ребенок, и его приходилось искать (Игорь Лобанов особенно часто этим промышлял).

Игра закончилась, когда нам было 15–16 лет. В это лето мы не пересеклись на даче, а на следующее уже были слишком взрослыми для «Красного пирата». Поднять архив так же качественно, как это случилось с Какореей, не получится: все бумажки и рисунки давно потеряны. На видео или фото игровой процесс (как «Перемеха») также не запечатлен – мы не пускали взрослых в свой мир, а нам с соседкой было не до съемок – должны были следить за отрядами.