Хэтти

Я прихожу в «Лунное сияние» гораздо раньше, чем ожидала, оставив Меган, Кару и их мам с парикмахером, мне самой не нужно ничего, кроме быстрого выпрямления волос. Возможно, мне следовало остаться, но мы втроем провели вместе всю ночь, поэтому я попросила у Кары ключи и сказала, что в последний раз проверю, все ли в порядке.

Честно говоря, мне нужно было подышать свежим воздухом перед тем, как оказаться сегодня в окружении стольких людей. Сегодня даже не день моей свадьбы, а я нервничаю. Помещение выглядит просто потрясающе. С потолка свисают гирлянды, заливая обычно темную комнату мягким, теплым светом. Они соорудили цветочную стену за сценой, которая сегодня служит своего рода алтарем. Кара взяла напрокат столы и стулья, которые больше подходят для свадьбы, чем барные, и мы разложили на них скатерти с конфетти, а также заказали подарочные карточки, которые разработала и напечатала Меган.

Все, что мне осталось делать, — это прогуляться по залу. Прошлой ночью я почти не спала, слишком была занята тем, что прокручивала в голове свой разговор с Эндрю и переживала из-за того, как справлюсь со всеми делами в понедельник. Я просидела там до шести вечера, но после сборища никто не вернулся, а это значит, что все отправились в паб, и это разозлило меня еще больше. Паб — это то место, где я проявляю настоящую магию Хэтти.

Клиенты любят меня за то, что я душа компании. Я строю связи как истинный босс, задаю интересные и содержательные вопросы, помогаю людям расслабиться, и ни один бокал не остается пустым. Серьезно, я могу расположить к себе всех, и мне нравится давать им возможность увидеть меня не только с рабочей стороны. Честно говоря, я не понимаю, почему они не захотели, чтобы я присутствовала на встрече.

Знаю, нелепо так завидовать, но я не могу выбросить все это из головы. Открываю инстаграм и ищу Лоуренса, на которого не подписана, но время от времени обязательно слежу за ним. Исключительно по необходимости, в поисках потенциального орудия, а не из какого-либо желания наладить с ним более тесные отношения, конечно же. Я закрыла свой аккаунт, так что он никогда не сможет сделать так же, но он выпендривается, и в его ленте полно фотографий из баров и ресторанов, на которых он позирует перед автомобилями и частными бассейнами неизвестно где.

Он находится в верхней части моей истории поиска. Дерьмо. Должно быть, забыла удалить его имя, когда проверяла в последний раз. Когда я открываю его профиль, там нет новых постов, но есть несколько историй. Я открываю их и, конечно же, вижу на фотографии классические кружки пива на столе. Так предсказуемо. Вот тебе и свежие идеи, а, Эндрю?

Особо ничего нет. Обычная пятничная суета, и я уже собираюсь закрыть приложение, когда что-то на заднем плане его последней истории привлекает мое внимание. Не что-то. Кто-то.

Я прижимаю большой палец к экрану и подношу его к своему лицу. Хочу увеличить изображение, но не могу вспомнить, смогу ли я сделать снимок экрана так, чтобы он не получил об этом уведомление. В этих чертовых приложениях все так быстро меняется. Не могу рисковать.

Вместо этого я открываю «ЛинкедИн» (прим. — сайт специально разработанный для бизнес сообщества, позволяет зарегистрированным пользователям контактировать с людьми, которых они знают и доверяют им профессионально), нахожу профиль Лоуренса и начинаю просматривать его контакты, пока не нахожу того, кого ищу.

Дэвид Моррисон.

Я так редко запоминаю их фамилии, но я бы никогда не забыла мужчину, который смотрит на меня с фотографии профиля. Не могу вспомнить, когда мы познакомились и даже как, но я точно помню это лицо, смотревшее на меня сверху вниз, когда я, стоя на коленях, творила чудеса. И вот оно, черным по белому, — директор по маркетингу «Спиритид». Я перехожу на Фейсбук и ввожу его имя, кликая на третий профиль с фотографией, совпадающей с фотографией в «ЛинкедИн».

Этот профиль гораздо менее профессиональный, но заполнен — пиздец как заполнен — фотографиями его, великолепной брюнетки и троих детей, которым на вид не больше семи. Двое мальчиков и девочка. На фотографиях они позируют, похоже, на чьей-то свадьбе. Вот их фотографии на пляже, селфи с женой, есть даже фотография Дэвида, на которой он преодолевает финишную прямую на школьном спортивном празднике.

Этого никак не избежать. Дэвид Моррисон — семейный человек. И мой новый клиент. И я переспала с ним.

Вы, должно быть, издеваетесь надо мной. Я никогда в жизни не совершала ничего такого, что заслуживало бы такого уровня кармы.

Мои щеки горят, и я засовываю телефон в сумку, перебирая в памяти последние пару месяцев. Даты трудоустройства Дэвида совпадают с уходом Брента. Он знает, кто я? Просил ли он, чтобы меня сняли с проекта? Неужели все говорят обо мне за моей спиной?

Мое сердце бешено колотится, пока я еще раз осматриваю комнату, поправляя все подсвечники даже на миллиметр, как будто этот миллиметр поможет сохранить мою жизнь от распада. Согласно расписанию свадебных торжеств, еще слишком рано зажигать свечи, но я нервничаю, и мне нужно чем-то занять руки. Понятия не имею, как приготовить что-нибудь в баре, но достаю Совиньон Блан из одного из низких холодильников и выпиваю примерно бокал прямо из бутылки. На другом конце стойки меня так и зовет пачка чипсов. Я была слишком взвинчена, чтобы позавтракать, и мне нужно набить желудок едой, пока меня не стошнило.

Я беру пакет и вскрываю его, возвращаясь к бару, чтобы осмотреть помещение в поисках других воображаемых недостатков, которые я могла бы исправить до прихода гостей. Когда слышу, как открывается дверь, мне даже не нужно оборачиваться, чтобы посмотреть, кто еще пришел раньше.

Поехали.

Роб в темном твидовом костюме, с зачесанными назад волосами — это поистине зрелище, достойное восхищения. Господи, он не должен так хорошо выглядеть. Или так приятно пахнуть, что мои ноздри наполняет свежий запах его любимого одеколона. Это лучший запах на земле, и он в миллион раз лучше, чем когда я видела его в последний раз, когда мы оба были перепачканы речной пеной. Оказывается, человек, вылезающий из водоема, гораздо меньше похож на Энтони Бриджертона, чем можно было бы ожидать.

До сих пор не понимаю, что заставило меня прыгнуть в реку. В последнее время я чувствую, будто схожу с ума, а общение с Робом доводит до предела. Я знаю, что это из-за стресса от работы, вся эта чепуха с Лоуренсом действует на меня гораздо сильнее, чем следовало бы. Ага, я категорически виню во всем Лоуренса.

Роб несется ко мне, и на секунду я чувствую себя по-настоящему напуганной, прижимаясь спиной к барной стойке.

— Что не так?

— Что, нахрен, ты ешь? — кричит он.

— Перекус.

— Ты, блядь, совсем спятила? Сырные палочки! В платье подружки невесты?

Кара выбрала для нас с Меган многослойные платья в пол красивого шалфейно-зеленого цвета. После пятой попытки надеть платье точно так, как мы репетировали, я решила, что лучше просто оставлю его на себе, чем буду переодеваться, когда приду сюда.

— Роб, знаю, ты невысокого мнения обо мне, но я взрослая женщина, которая вполне способна поесть, не пачкаясь при этом едой. Я голодна. Просто позволь мне жить своей жизнью, — я отправляю в рот еще одну кукурузную палочку и с хрустом жую ее.

— Это неподходящая еда, Хэтти. А что насчет запаха изо рта? Нельзя, чтобы на свадьбе твоей лучшей подруги от тебя пахло отвратительным сыром.

— Ох, ты, должно быть, не слышал о новом замечательном изобретении под названием мятные леденцы, — я хватаю горсть чипсов и засовываю их в рот.

— Отдай мне их прямо сейчас, — он тянется за пачкой, но я выхватываю ее.

— Ха!

— Отдай мне.

— Не-а. Возьми себе свою пачку.

Роб снова делает выпад, хватая меня за запястье одной рукой, а упаковку — другой.

— Да как ты смеешь? Отпусти меня.

Мы немного боремся, и когда мне, наконец, удается вырваться из его хватки, упаковка разрывается. Оставшиеся сырные палочки вместе со слоем ярко-оранжевых крошек со дна пакета взлетают в воздух.

Все происходит как в замедленной съемке. Глаза Роба расширяются, и он пытается оттолкнуть меня, но уже слишком поздно. Сырные крошки падают мне на платье, оставляя на нем ярко-оранжевые полосы, прежде чем упасть на пол.

Я смотрю на беспорядок, сжимаю кулаки и делаю глубокий вдох, прежде чем накинуться на него.

— Ты ебаный идиот, — шиплю я сквозь стиснутые зубы.

Выбегаю из бара прямиком в ванную комнату и быстро ополаскиваю свои перепачканные пальцы, прежде чем выскользнуть из платья. Я отряхиваю все, что могу, но на платье определенно останется пятно. Блядь, блядь, блядь, блядь. Интересно, смогу ли я выпутаться из этой ситуации, надев платье наизнанку?

Позади меня открывается дверь.

— Хэтти, мне так жаль, ты в по… вот, черт, прости, — он закрывает лицо руками. — Что ты делаешь?

— Чищу свое платье. А на что это блядь похоже?

— Почему ты голая? — кричит он.

— Я не могу надеть нижнее белье с этим платьем, придурок. На нем будет виден его силуэт.

— Ты выглядишь…

— Да, знаю, я выгляжу ужасно.

— Нет, это не так, Хэтти, — говорит он, выглядывая из-под своих пальцев. — Ты выглядишь чертовски потрясающе.

— Ой, отвали, извращенец. Лучше охраняй дверь, чтобы никто больше не вошел.

Он отворачивается от меня и, к счастью, позволяет мне спокойно работать.

— Отмывается? — спрашивает он через минуту или две. Я промокаю пару участков влажным бумажным полотенцем, и, кажется, оно действительно очищается, но есть пара следов, которые будут неизбежны. Нет времени исправить все должным образом. Кара сказала, что не сердится на меня за то, что я выпрыгнула с катера, но я не могу смириться с тем, что испорчу еще хоть что-то на этой неделе.

Мне хочется плакать. Для Кары это должен был быть идеальный день, а теперь я буду выглядеть на фотографиях так, будто меня расстреляли на пейнтболе. Я не могу заплакать. Не из-за моего макияжа, а потому что Роб все еще со мной в комнате, и, даже если он ведет себя как джентльмен и стоит лицом к стене, я не позволю ему увидеть меня такой слабой.

Я кладу платье под сушилку для рук и обдуваю теплым воздухом влажные места, надеясь, что от этого не станет еще хуже. Я искоса смотрю на Роба, который, к его чести, стоит, засунув руки в карманы, уставившись в пол.

Какая-то извращенная часть меня раздражена, что он больше не смотрит на меня. И в этот момент я понимаю, что все, что он делает, выводит меня из себя. Если он смотрит на меня, я прихожу в ярость. Если он не смотрит на меня, я прихожу в ярость, но к ней добавляется еще и неприятное чувство нужды и отчаяния. Он не может победить меня, и, следовательно, я тоже не могу победить. Каждая минута в его обществе заставляет меня чувствовать, что я схожу с ума.

Я пинаю мусорное ведро, и он вскидывает голову.

— Тебе придется помочь мне надеть его, но я не разрешаю тебе вести себя как сексуальный извращенец. Если ты прикоснешься ко мне, если сделаешь хоть малейшее замечание о моем теле, я раздавлю твои яйца. Снова. И я серьезно, держи свой рот на замке.

Он тихо кивает, все еще глядя в пол.

Я собираю ткань и натягиваю ее через голову, чтобы она прилегала к талии, когда юбка падает на пол. Верхняя часть платья состоит из двух длинных полотнищ, которые можно растягивать или скручивать и завязывать разными способами, чтобы они подходили для разных форм тела. Мне придется изменить свой стиль и подкрутить некоторые участки, чтобы скрыть самые заметные пятна. После недолгих раздумий мне это удается: две широкие бретельки поднимаются от талии и перекрещиваются над грудью. Я могу расправить материал, чтобы сохранить свое достоинство, но бретельки придется перекрутить друг вокруг друга, когда они будут спадать мне на спину.

— Ты должен помочь мне с завязками, — говорю я, и он подходит вплотную ко мне сзади. — Эти две части одинаковой ширины?

— Ага, — говорит он, кашляя, чтобы прочистить горло. Я оборачиваю их вокруг талии спереди и собираю у основания позвоночника.

— Не мог бы ты, пожалуйста, скрутить их в жгут, а затем завязать аккуратным бантом на талии? Ты же знаешь, как это делается, да?

Он сильно тянет за концы ткани, притягивая меня ближе к себе. Я хватаюсь за край раковины и наблюдаю в зеркале, как он работает, как его руки складывают ткань в петли, как он то и дело низко наклоняет голову, когда отступает назад и расправляет кончики, регулируя длину материала.

— Как выглядит?

— Идеально, — шепчет он. Его руки все еще сжимают мое платье. Я оглядываюсь через плечо и слегка вздрагиваю, когда он выдыхает, обдавая своим дыханием мою обнаженную шею. — Я думал, у тебя может быть татуировка.

— Почему ты так подумал?

— Просто ты похожа на такого человека.

Я поворачиваюсь к нему лицом и хлопаю ладонями по его груди.

— Ну вот, Роб, ты снова начинаешь строить предположения обо мне, не основываясь ни на чем. На самом деле ты меня совсем не знаешь.

Он молча кладет свои руки поверх моих, и на мгновение мы остаемся в таком положении. Его сердце бешено колотится под рубашкой, когда его взгляд блуждает по моему лицу и останавливается на губах.

Интересно, а есть ли у него какие-нибудь татуировки, но я не решаюсь спросить. Кончики моих пальцев слегка сжимаются, как будто я могу нащупать едва заметную выпуклость тату на его крепкой груди. Я представляю его обнаженным, завернутым в белые простыни, с милями открытой кожи, которую могу исследовать. Эта мысль заставляет меня отклониться назад, а Роб протягивает руки, хватает меня за бедра и притягивает к своему телу.

— А какие татуировки, по-твоему, у меня были бы? — спрашиваю я, нарушая оглушительную тишину.

Он тяжело сглатывает, и я задерживаю дыхание, когда он обнимает меня за талию и нежно проводит кончиками пальцев по обнаженной коже на пояснице.

— Может быть, вот здесь, что-нибудь совсем маленькое.

— Ты думал, у меня будет шлюшье клеймо? — хмурюсь я.

— Хэтти, — он тихо смеется и качает головой. — Мы не осуждаем людей за их татуировки.

Я выдыхаю воздух, чувствуя себя неловко из-за того, что меня отчитывают, но он на этом не останавливается.

— Что-нибудь маленькое здесь или… — он медленно проводит пальцами кругами и зигзагами по моей обнаженной спине, оставляя за собой дорожку мурашек. — Может быть, что-то побольше вот здесь, наверху. Цветы, виноградная лоза, может быть, змеиное гнездо, вьющееся до самой твоей шеи, — он продолжает, его движения танцуют по моему плечу, проникая под ткань у ложбинки у моего горла.

Он проводит пальцами по моей шее, расширяя хватку, чтобы взять мою челюсть в свои теплые ладони, наклоняя мое лицо к своему. Подушечка его большого пальца скользит по моей нижней губе, и я уверена, что вот-вот потеряю сознание. Его глаза полны желания, а прикосновения такие нежные, что почти причиняют боль. Я чувствую это глубоко в груди, мучительную потребность. Я хочу, чтобы он чаще прикасался ко мне. Я хочу, чтобы он овладел мной прямо здесь, к черту платье, именно так, как он сказал, что хочет меня на яхте. С тех пор это было единственное, о чем я мечтала по ночам в постели.

Эта власть, которую он имеет надо мной, выбила что-то из колеи в моем мозгу. Как бы я ни старалась забыть его, как бы отчаянно ни старалась не обращать на него внимания, в его присутствии я всегда становлюсь пульсирующей болью. И его не волнует, какое впечатление он на меня производит. Ему так легко жить своей жизнью, как будто его слова не отпечатываются на моей коже.

— Похоже, ты много думал о моем теле, Роб. Тебе нужно завести хобби, приятель, — я собираюсь уйти, но его рука обхватывает мое запястье, большой палец находит точку, где бьется мой пульс, и ласкает ее так нежно, что невозможно отстраниться. Он нежно притягивает меня к себе, наши тела прижимаются друг к другу, одна рука обхватывает мой затылок. Звук, который вырывается из моего горла, вызывает у меня унижение. Он прижимается губами к моему уху, и тепло его дыхания наполняет теплом каждую клеточку моего тела.

— Ты точно знаешь, что я думал о нем, — шепчет он. — И теперь, когда я знаю, как оно выглядит, не думаю, что когда-нибудь смогу выбросить тебя из головы.