— Если хочешь выйти отсюда целой, тебе придется решить, с кем ты сегодня играешь. Со мной. С Денисом. Или против нас обоих.

Тина сказала это почти ласково.

За ее спиной дети гоняли по траве пластиковую шайбу, аниматор в белом костюме хлопал в ладоши и пытался собрать их в две команды, женщины у стойки с лимонадом смеялись так легко, будто у всех здесь были обычные семьи, обычные праздники и обычные причины улыбаться. Один из близнецов с размаха ударил клюшкой по мягкому борту мини-площадки, второй тут же завизжал от восторга. Белые шары лениво качались над лужайкой, на золотой фольге подарков вспыхивали солнечные блики.

Все выглядело так, будто ничего страшного не происходило.

Ника медленно убрала телефон в сумку. Пальцы слушались плохо, но лицо она удержала. Слишком много людей вокруг. Слишком много глаз. Слишком много тех, кто потом с удовольствием расскажет, как новая миссис Харпер побледнела на детском празднике из-за заголовка про чужого бойца.

— Ты сильно переоцениваешь свою роль, — сказала Ника.

— Нет. Я как раз очень хорошо знаю свою роль. Поэтому пока еще жива, замужем и стою здесь рядом с детьми Джона.

Она посмотрела в сторону шатра.

Джон сидел в кресле, чуть откинувшись назад. Темные очки скрывали глаза, но Ника все равно чувствовала, что он видит больше, чем должен. Рядом с ним крутились мальчики. Один тыкал клюшкой в траву, второй пытался развернуть огромную коробку с бантом, хотя няня мягко удерживала его за плечи. Денис стоял чуть дальше, разговаривал с каким-то мужчиной в светлом пиджаке и не смотрел на них.

Или делал вид, что не смотрел.

— Пойдем, — тихо сказала Тина.

— Куда?

— Туда, где нас будут видеть, но не слышать.

Она не стала ждать согласия. Просто взяла со стола бокал с лимонадом, улыбнулась проходящей мимо женщине и пошла вдоль веранды к боковой дорожке, которая уходила за стеклянную стену дома. Ника задержалась на секунду.

Очень хотелось не идти.

Именно поэтому она пошла.

Воздух у дома был гуще, влажнее. С лужайки сюда долетал детский шум, музыка, короткий смех взрослых, звон посуды. Но стоило отойти на несколько метров, и праздник будто отодвинулся за стекло. Не исчез. Просто стал фоном. Как дорогая декорация, за которой можно говорить о настоящем.

Тина остановилась у стены, поросшей тяжелой зеленью, и поставила бокал на узкий каменный бортик.

— Ты сейчас думаешь, что я хочу втянуть тебя в свою войну, — сказала она.

— А разве нет?

— Хочу, конечно.

Ника усмехнулась. Почти беззвучно.

— Спасибо за честность.

— Пожалуйста. В этой семье это редкий сервис.

Тина достала из маленькой сумки таблетки в тонком блистере, выдавила одну на ладонь и проглотила без воды. Сделала это быстро, привычно, почти незаметно. Но Ника заметила. И Тина заметила, что она заметила.

— Не смотри так, — сказала Тина. — Это не то, что ты думаешь.

Тина откинула волосы за плечо и посмотрела на нее уже без улыбки.

— Ты видела заголовок?

— Да.

— Это только начало.

— Спасибо, я сама умею читать новости.

— Новости? — Тина тихо рассмеялась. — Ника, это не новости. Это поводок. Ты еще просто не почувствовала, кто держит другой конец.

Ника стиснула ремешок сумки. Ей хотелось сорваться. Сказать что-нибудь резкое, поставить Тину на место, выйти обратно на лужайку к детям, шарам и фальшивому празднику. Но нельзя было. Тина говорила не из желания напугать. Вернее, не только из него.

— Мне невыгодно, чтобы Денис стал сильнее слишком быстро, — сказала она. — Особенно сейчас.

Тина посмотрела в сторону лужайки.

Один из близнецов выбежал из-под шатра с капкейком в руке. Белый крем размазался у него по подбородку, на шортах уже темнело пятно от травы. Няня торопливо шла следом, но мальчик увернулся, засмеялся и побежал к брату.

Тина смотрела на него так, как до этого не смотрела ни на Джона, ни на гостей, ни на Нику. И в этом взгляде впервые за весь день не было игры.

Тина могла быть бывшей эскортницей. Могла сидеть на таблетках. Могла бояться Андрею, держаться за Джона, кусаться за наследство и улыбаться рядом с мужчиной, который оставлял синяки на ее запястьях. Все это могло быть правдой одновременно.

Но мальчиков она защищала всерьез. И это делало ее опаснее, не мягче.

— Что ты хочешь? — спросила Ника.

Тина снова повернулась к ней. Теперь на ее лице не осталось ничего лишнего.

— Я дам тебе человека.

— Какого человека?

— Того, кто умеет закрывать такие истории не истериками, а системой. Кризисный юрист. Переговорщик. Пиар, медиа, договоренности, давление, контрнарратив. Он не святой. Даже близко нет. Но если интервью Михаила еще можно превратить из бомбы в дешевую попытку вымогательства, он поймет как.

Ника насторожилась.

— Он работает на Джона?

— Когда-то работал со всеми, кто мог платить. Сейчас работает только с теми, кто интересен.

— Цена? — спросила она.

Тина чуть наклонила голову. Они несколько секунд смотрели друг на друга молча.

Ника вдруг ясно поняла, почему Тина так долго выживала рядом с Джоном. Она не была сильной в привычном смысле. Не давила, не командовала, не поднимала голос. Но умела вцепляться в самое больное место и не отпускать, пока человек сам не признает, что ему нужно.

— Цена, — повторила Ника.

Тина убрала блистер с таблетками обратно в сумку.

— Если Денис полезет в мое прошлое, ты не подашь ему нож. Если он решит давить на меня через опеку, наследство или репутацию мальчиков, ты не будешь стоять рядом и делать вид, что это не твоя война.

Ника смотрела на нее молча.

На лужайке снова закричали дети. Кто-то засмеялся, кто-то позвал Тину по имени, но она даже не повернула головы. Стояла напротив Ники слишком спокойно, слишком собранно. Как женщина, которая уже сделала ставку и теперь ждала, хватит ли у другой смелости признать правила игры.

— Ты просишь много, — сказала Ника.

— Я предлагаю больше.

— Человека, который может закрыть Михаила?

— Человека, который может сделать так, чтобы Михаил перестал быть жертвой в глазах публики. Это разные вещи.

Ника медленно выдохнула.

Тина знала слишком много. И про Волка с Никой она тоже знала достаточно, чтобы не спрашивать, а сразу торговаться.

— Хорошо, — сказала Ника тихо. — Остался последний вопрос.

Тина чуть прищурилась.

— Откуда ты про нас знаешь?

* * *

— Откуда знают? — Першин кивнул на телефон в руке Волка. — Оттуда. Ты на нее смотришь так, будто готов порвать любого, кто подойдет ближе. Люди не идиоты.

Волк ничего не ответил.

Он сидел на узкой скамье у шкафчиков, уже в спортивных шортах, с голыми плечами и белыми тейпами на руках. Кожа еще была теплой после разминки, мышцы под ней держали тяжелое, рабочее напряжение. Тело знало, что скоро бой. Голова должна была знать только это.

Но на экране телефона застыло лицо Михаила Соловьева.

Обычная рубашка. Обычный фон. Обычное усталое лицо человека, который будто не хотел скандала, но его вынудили говорить правду.

Саня стоял у стола и листал комментарии с таким лицом, будто хотел не читать, а ломать экран пальцами.

— Да он охуел, — сказал он. — Просто охуел. “Я не обвиняю”. Конечно, сука, не обвиняешь. Просто сидишь и аккуратно намазываешь дерьмо на камеру.

Юрист команды, сухой мужчина лет сорока с гладко выбритым лицом, поднял глаза от планшета.

— Он это делает не сам. Текст собран грамотно. Юридически осторожно. Нигде нет прямого обвинения, но есть нужные связки: фамилия, смерть, молчание, угрозы.

— Какие угрозы? — Саня резко повернулся к нему. — Кто ему угрожал?

Юрист посмотрел на Волка.

— Никто из наших официально. Но он говорит так, будто угрожали. Для аудитории этого достаточно.

Волк снова включил видео.

Михаил на экране сидел чуть боком, словно ему было неуютно. Это тоже работало. Человек не выглядел уверенным хищником. Он выглядел уставшим, обиженным и немного напуганным. В таких охотнее верят. Они не кажутся опасными, пока не поздно.

— Я просто хотел поговорить, — говорил Михаил. — По-человечески. Если человек много лет скрывал настоящую фамилию, свою семью, смерть Владимира Соловьева, значит, у него были причины. Я не обвиняю. Я только хочу, чтобы люди знали: за красивой легендой Волка есть те, кого выбросили и заставили молчать.

Волк выключил звук.

В комнате стало тише.

За стеной кто-то громко рассмеялся. Этот смех прозвучал неуместно, почти грязно, будто мир снаружи вообще не понимал, что здесь сейчас кто-то вскрыл старую рану и выставил ее на продажу.

Першин смотрел на Волка долго. Без жалости. Волк терпеть не мог жалость, и Першин это знал.

— Не реагируй, — сказал он.

Саня хмыкнул.

— Поздно. Я уже отреагировал. Мне хочется найти этого Мишу и объяснить ему пару вещей без юристов.

— Поэтому ты и не будешь с ним разговаривать, — сухо сказал юрист.

— Да я вообще не разговаривать хочу.

— Тем более.

Саня зло выдохнул и отвернулся к столу.

Волк сидел неподвижно. Снаружи это могло выглядеть спокойствием. Только Першин видел, как у него под кожей работает злость.

Михаил врал не полностью.

Вот в чем была главная дрянь.

Першин забрал телефон со скамьи и положил экраном вниз.

— Смотри на меня.

Волк поднял голову.

— Ты завтра выходишь за пояс. Не за его грязный рот. Не за комментарии. Не за заголовки. За пояс.

— Я знаю.

— Нет. Ты сейчас знаешь головой. Мне надо, чтобы ты знал телом. Потому что если выйдешь туда с этим в крови, он тебя размажет. Он будет бить туда же, куда сейчас бьют они.

Волк медленно выдохнул.

Его соперник уже дал короткий комментарий. Сказал что-то про уважение к лиге, чистый спорт, важность честности и “вопросы, на которые каждый мужчина должен отвечать сам”. Ничего прямого. Ровно столько, чтобы журналисты получили мясо перед взвешиванием.

Все вокруг слишком хорошо знали, что делают.

Бой начинался не завтра в клетке.

Он уже начался.

Саня бросил телефон на стол.

— Они хотят комментарий.

— Кто? — спросил Першин.

— Все. Организаторы, вещатель, какие-то два крупных канала. Еще пресс-служба промоушена. Тут вообще весело. Уже пишут, что молчание выглядит как признание.

Волк усмехнулся. Коротко, без радости.

— Удобно.

Юрист кивнул.

— Очень. Если ты говоришь, они задают следующий вопрос. Если молчишь, они продают молчание как страх.

— А если послать?

— Продадут как агрессию человека, которому есть что скрывать.

Саня поднял руки.

— Отлично. То есть в любом случае мы в дерьме.

Волк встал.

Движение вышло резким, и комната сразу стала меньше. Саня замолчал. Юрист тоже. Волк прошел к раковине, открыл воду и сунул ладони под холодную струю. Вода ударила по тейпам, потемнила края. Он смотрел, как она стекает по пальцам, и заставлял дыхание выровняться.

Нельзя было уходить туда, где пахло старым домом, кровью, водкой и страхом. Нельзя было вспоминать мать, которая слишком тихо двигалась по кухне, когда Владимир был дома. Нельзя было вспоминать ночь, после которой все взрослые вдруг начали говорить шепотом. Нельзя было пускать Михаила туда, где тот никогда не был и не имел права быть.

Но память не спрашивала.

Она просто открывала дверь.

Волк закрыл кран и выпрямился.

В зеркале над раковиной он увидел свое лицо. Жесткое. Спокойное. Чужое даже самому себе. Таким его любили камеры. Таким его боялись соперники. Таким его удобнее всего было превращать в легенду или чудовище.

Никто не хотел знать человека между этими двумя версиями.

Телефон на столе снова завибрировал.

Саня глянул на экран и сразу стал серьезнее.

— Ника.

Волк не повернулся.

Першин посмотрел на телефон, потом на него.

— Не сейчас.

Саня медленно выдохнул.

— Может, ей надо сказать...

— Ничего ей сейчас не надо говорить, — перебил Першин. — Ей надо тушить свой пожар. Ему свой.

Волк стоял у раковины и слышал вибрацию так отчетливо, будто телефон лежал не на столе, а у него внутри грудной клетки.

Ника.

И именно ее голос сейчас мог сорвать с него все, что он еще держал в руках.