— Волк, — тихо сказала она.

Он будто не услышал.

Она потянулась к нему, но он чуть отвел руку. Не грубо, почти незаметно. Просто убрал телефон от нее дальше, как будто этот звонок уже принадлежал только ему.

Это задело сильнее, чем должно было.

Еще несколько минут назад он держал ее так, будто между ними не могло быть ни одного сантиметра воздуха. Его руки были в ее волосах, его дыхание на ее коже, его злость и желание входили в нее вместе с каждым касанием. А теперь он уже отгораживался. Одним маленьким движением. Одной привычной мужской стеной: не лезь, это мое.

Ника медленно села, подтягивая простыню выше. Она не стеснялась. Скорее голая кожа вдруг стала слишком уязвимой для разговора, который явно не собирался быть нежным.

— Возьми трубку, — сказала она.

Волк наконец посмотрел на нее. Взгляд был темный, тяжелый.

— Не сейчас.

— Он не просто так звонит третий раз.

— Я сказал, не сейчас.

У нее дернулась щека. Совсем чуть-чуть. Но он, конечно, заметил.

— Не говори со мной так, — сказала Ника ровно.

Волк коротко усмехнулся, но без улыбки.

— А как с тобой говорить, если ты сидишь тут и думаешь, что уже можешь зайти в любую мою дверь?

— Я не в дверь лезу. Я рядом с тобой.

Телефон снова замолчал. В комнате остался только шум кондиционера, влажная жара за окном и их дыхание, которое еще не успело стать нормальным после близости. На простыне рядом с Никиным коленом темнел след от его ладони. На ее бедре остались красные полосы от его пальцев. Все здесь еще было про них.

И при этом уже не было.

Михаил Соловьев, которого Ника никогда не видела, каким-то образом оказался в этой комнате третьим.

Волк посмотрел на экран. Потом все-таки позвонил по пропущенному.

— Да.

Голос Першина был слышен даже без громкой связи. Низкий, сухой, с той особой злостью, которая появляется, когда человек уже не удивлен, но все равно не перестал беситься.

— Где ты?

— Дома.

— Один?

Волк скользнул взглядом по Нике.

— Нет.

На том конце повисла короткая пауза.

— Значит, просто слушай. С твоим Соловьевым надо разбираться. Сегодня. И быстро.

— Понял.

— Нет, ты не понял, — взорвался вдруг Першин. — Сегодня ты никуда не едешь. Ни к нему, ни к тем, кто его привел, ни к кому. Ты приезжаешь в зал через час, работаешь по плану, потом сидишь с юристами. Без самодеятельности.

— Я сам решу.

— Ты нихуя сам не решишь, если начнешь играть в ночного мстителя за две недели до реванша. Я тебя знаю. Я тебе ссылку кинул. Посмотришь и сразу в зал. Только без фокусов.

— Я сказал, понял, — произнес Волк.

— Тогда докажи. И еще. Ей лучше уехать.

Ника не сразу поняла, что речь о ней. Потом поняла по тому, как Волк поднял глаза.

В комнате стало еще тише.

— Это не тебе решать, — сказал он.

— Мне плевать, кто там у вас что решает между простынями, — жестко ответил Першин. — Ее сейчас рядом с тобой быть не должно. Если всплывет, что жена Харпера торчит у тебя в Таиланде в день, когда пошел слив про твое прошлое, это будет не романтика. Это будет мясорубка. Для тебя, для нее, для промоушена и для боя.

Першин резко оборвал звонок. Волк заблокировал экран и посмотрел на Нику.

Если кто-то свяжет ее маршрут, Таиланд, Волка и интервью, все сойдется в одну картинку: действующий боец, чужая жена, семейная тайна, деньги Харперов, промоушен, реванш. Слишком вкусно, чтобы медиа прошли мимо.

Ника села ровнее, подтянув простыню к груди.

— Мне нужно увидеть видео.

— Нет.

Ответ прилетел сразу. Без паузы.

— Вот оно.

— Что?

— Твоя любимая часть. Сначала требовать, чтобы я выбрала тебя, потом закрывать передо мной дверь, как только начинаются настоящие проблемы.

Он медленно повернул к ней голову.

— Это не твоя проблема.

— Уже моя.

— Не говори так.

— Почему? Потому что тебе удобнее, когда я только приезжаю к тебе в постель, а потом исчезаю, пока ты разбираешься с тем, что может уничтожить твою карьеру?

Волк поднялся с кровати.

Ника не вздрогнула, но тело отреагировало само. Живот стянуло, дыхание стало короче. Он стоял у края кровати в одних шортах, с влажными после нее волосами, с красным следом ее ногтей у плеча.

— Осторожнее, — сказал он низко.

— Нет.

Он замер.

Ника сама удивилась, насколько спокойно прозвучал ее голос. Внутри все било, горело, тряслось, но сверху наконец стало холодно. Может быть, именно это и было ее настоящей силой. Не отсутствие страха. Способность говорить, когда страшно.

— Нет, Волк. Я не буду осторожнее. Я устала быть той, которую все вокруг то покупают, то берегут, то отодвигают, когда становится неудобно. Денис встраивает меня в свою жизнь и говорит, что это забота. Ты выталкиваешь меня из своей и тоже называешь это заботой. Разница меньше, чем тебе кажется.

Он смотрел на нее так, будто она ударила его по лицу.

И, может быть, попала.

— Не сравнивай меня с ним.

— Тогда не веди себя так, будто у меня есть место только там, где тебе удобно.

Волк сделал шаг к ней. Ника не отступила. Он наклонился, уперся руками в матрас по обе стороны от ее бедер и приблизился так, что она снова почувствовала его тепло.

— Ты вообще понимаешь, что будет, если тебя привяжут к этому? — спросил он тихо.

— Ты жена Харпера. Ты лицо промоушена. Ты деньги, договоры, бой, пресса. Если они увидят тебя рядом, они сожрут тебя вместе со мной.

— Значит, надо сделать так, чтобы не увидели.

Между ними снова вспыхнуло. Не то, что было в постели. Почти такое же телесное, но теперь в нем было еще и столкновение характеров. Два человека, которые привыкли выживать по-разному: он телом, выдержкой и ударом; она расчетом, контролем и умением не моргать, когда на нее давят.

Волк первым отвел взгляд. Взял телефон, открыл ссылку, которую прислал Першин, и протянул ей.

— Смотри.

* * *

— Я старался туда не смотреть и не ворошить прошлое. Забыть отца и жить дальше.

Голос Михаила в видео едва заметно дрожал.

Он пересматривал этот момент уже десятый раз и все равно каждый раз задерживал дыхание именно здесь. Получилось хорошо. Не слишком жалко. Не слишком уверенно. Ровно так, как надо: будто человек долго молчал, а потом его заставили сказать правду.

На экране он выглядел даже лучше, чем ожидал. Лицо чуть бледное, взгляд уставший, рубашка простая, без показухи. Обычный мужик. Не блогер. Не профессиональный скандалист. Не один из этих сытых спортивных комментаторов, которые орут в микрофон так, будто сами хоть раз выходили в клетку. Просто человек, которому стало слишком тяжело молчать.

Михаилу понравилась эта мысль.

Стало слишком тяжело молчать.

Надо будет потом повторить, если позвонят еще раз.

Он сидел на низком пуфике в обувном магазине и держал телефон почти у самых коленей, чтобы жена не лезла глазами в экран. Пуфик был обтянут потрескавшимся черным кожзамом. Под ногами валялась тонкая бумага из коробок, рядом стояла коляска с сыном, который заснул наконец после двадцати минут нытья и теперь тяжело сопел, уткнувшись щекой в край пледа.

В магазине пахло резиной, дешевой кожей, картоном и влажной зимней одеждой. Вдоль стен стояли ряды сапог, ботинок, кроссовок с красными ценниками и табличками “скидка до 50 %”. Над кассой мигала лампа. Где-то в глубине продавщица с усталым лицом рассказывала другой покупательнице, что натуральной кожи за такие деньги, конечно, не бывает, но “носятся нормально, если по лужам не ходить”.

Жена мерила сапоги у зеркала.

Уже четвертую пару.

Михаил видел ее боковым зрением: пуховик расстегнут, волосы собраны кое-как, лицо злое от усталости и желания купить хоть что-то нормальное. Она поставила ногу на маленькую подставку и нахмурилась.

— Эти вроде ничего, — сказала она.

Он не ответил.

На экране журналист наклонился чуть ближе к нему, к Михаилу из видео.

— То есть вы утверждаете, что Николай Волков на самом деле ваш родственник?

Михаил в записи опустил глаза. Отличная пауза. Почти киношная. Не зря он перед ответом сделал вдох и сжал пальцы. Тогда ему казалось, что это от нервов. Сейчас выглядело так, будто он держится из последних сил.

— Я не хочу ничего утверждать без документов, — сказал он в видео. — Я не такой человек. Я просто хочу понять, почему мой отец исчез из жизни одних людей, потом появился у других, а потом вся эта история вдруг закончилась смертью и новой фамилией для мальчика, которого теперь весь мир знает как Волка.

Михаил поставил видео на паузу.

Снова посмотрел на свое лицо.

Не такой человек. Хорошо вышло.

Жена развернулась к нему.

— Миш, ты меня вообще слышишь?

— Слышу.

— Ну и?

— Что?

Она шумно выдохнула.

— Сапоги. Нормальные?

Он поднял глаза от телефона и посмотрел на ее ноги. Черные сапоги до середины икры, грубоватые, с широким голенищем. Вроде обычные. Вроде все такие одинаковые. Цена на коробке была неприятная, даже со скидкой.

— Нормальные, — сказал он.

— Тебе вообще все равно.

Раньше он бы огрызнулся. Или промолчал, чтобы не начинать. Сейчас даже это раздражение жены казалось ему каким-то мелким, далеким, почти смешным. Она стояла посреди дешевого магазина и думала о сапогах. А его лицо в эту минуту уже смотрели люди, которые еще вчера не знали, что он существует.

Он обновил страницу.

Просмотры выросли.

Сначала было чуть больше трех тысяч. Потом пять. Теперь уже почти восемь.

Он открыл комментарии.

“Если это правда, Волкову конец”.

“Команда молчит? Ну все понятно”.

“Слишком мутная история. Никогда не верила в его биографию”.

“Мужик выглядит обычным. Зачем ему врать?”

Михаил задержался на последнем комментарии и перечитал его два раза.

Зачем ему врать.

Вот именно.

Он почти усмехнулся, но сдержался. В магазине вокруг было слишком много людей, а ему вдруг не хотелось выглядеть глупо. Теперь он вообще стал внимательнее к тому, как выглядит со стороны. Несколько часов назад это не имело значения. Сидит мужик на пуфике, ждет жену, держит телефон. Таких тысячи. Никто не смотрит.

Но сейчас все было иначе.

Теперь, если бы кто-то узнал его лицо, мог бы подойти.

Спросить.

Снять.

Написать: “Видела того самого брата Волкова в обувном”.

От этой мысли у Михаила пересохло во рту.

Он быстро огляделся.

Никто на него не смотрел. Продавщица считала коробки у кассы. Какая-то женщина пыталась натянуть ботинок на полный подъем. Жена снова отвернулась к зеркалу и раздраженно поправляла голенище. Ребенок спал, открыв рот.

Все было как всегда.

Только Михаил уже не был прежним.

— Миш, — жена подошла ближе. — Я эти беру.

Он поставил видео на паузу и посмотрел на ценник.

— Может, другие посмотришь?

Ее лицо сразу изменилось.

— Ты серьезно?

— Ну дорого.

— Дорого? — она сказала это тихо, но так, что ребенок в коляске дернулся во сне. — Миша, я вторую зиму хожу в старых, у меня там подошва отходит. Я не прошу себе сапоги за тридцать тысяч. Это самый дешевый магазин, если ты не заметил.

Он сжал телефон в руке.

Раньше от таких разговоров внутри сразу появлялось привычное унижение. Сапоги, смесь, аренда, садик, кредитка. Вечный список того, на что не хватает. Вечное чувство, что он маленький, плохой, недомужик, который не может купить жене даже нормальную обувь без внутреннего подсчета.

Но сейчас это унижение вдруг не провалилось вниз, как обычно. Оно пошло вверх. В злость.

Не на нее даже.

На всех.

На эту лавку с дешевыми сапогами. На красные ценники. На продавщицу, которая делала вид, что не слушает. На Волкова, который мог одним рекламным контрактом купить весь этот магазин вместе с их жалкими коробками. На мать, которая всю жизнь молчала, будто правда принадлежала только ей. На отца, который бил, жил как хотел, умер как хотел, а после себя оставил не наследство, не фамильную силу, не уважение. Только эту грязную нитку, которую Михаил теперь вынужден был тянуть сам.

— Бери, — сказал он.

Жена моргнула.

— Что?

— Бери, говорю.

— А деньги?

— Я разберусь.

Она смотрела на него недоверчиво. Раньше она всегда так смотрела, когда он говорил “разберусь”. И правильно делала. Обычно это значило, что он что-нибудь придумает, потом не придумает, потом разозлится, потом все равно придется выкручиваться ей.

Но сегодня он сказал это иначе.

И она это услышала.

— Ты опять куда-то влез? — спросила она.

Михаил усмехнулся.

— Просто бери сапоги.

Она еще секунду смотрела на него, потом взяла коробку и пошла к кассе. Не поверила до конца, но спорить не стала. Ей слишком нужны были сапоги.

Экран телефона вдруг погас, унося с собой засмотренное до дыр интервью. Ему звонили.

Незнакомый номер.

Михаил посмотрел на экран и не сразу ответил. Сердце ударило сильнее. В горле стало сухо. На секунду ему даже показалось, что это они. Люди Волкова. Нашли. Сейчас начнут угрожать. Или предложат деньги. Или скажут, что он не понимает, с кем связался.

Жена подошла к нему с коробкой в руках.

— Я оплатила, — сказала она. — Только смотри, если потом опять начнется...

Она не договорила, потому что заметила его лицо.

Жена сглотнула.

— Миша, что ты сделал?

Михаил посмотрел на незнакомый номер, потом на жену.

Впервые за долгое время она смотрела на него не зло. Испуганно.

Он принял вызов.

— Михаил? Это канал “Бой без правил”. Видели ваш фрагмент. Вы можете сейчас выйти на короткое включение?

Михаил медленно выдохнул.

— Могу.

* * *

— Я старался туда не смотреть и не ворошить прошлое. Забыть отца и жить дальше.

Голос Михаила в видео едва заметно дрожал.

Он пересматривал этот момент уже десятый раз и все равно каждый раз задерживал дыхание именно здесь. Получилось хорошо. Не слишком жалко. Не слишком уверенно. Ровно так, как надо: будто человек долго молчал, а потом его заставили сказать правду.

На экране он выглядел даже лучше, чем ожидал. Лицо чуть бледное, взгляд уставший, рубашка простая, без показухи. Обычный мужик. Не блогер. Не профессиональный скандалист. Не один из этих сытых спортивных комментаторов, которые орут в микрофон так, будто сами хоть раз выходили в клетку. Просто человек, которому стало слишком тяжело молчать.

Михаилу понравилась эта мысль.

Стало слишком тяжело молчать.

Надо будет потом повторить, если позвонят еще раз.

Он сидел на низком пуфике в обувном магазине и держал телефон почти у самых коленей, чтобы жена не лезла глазами в экран. Пуфик был обтянут потрескавшимся черным кожзамом. Под ногами валялась тонкая бумага из коробок, рядом стояла коляска с сыном, который заснул наконец после двадцати минут нытья и теперь тяжело сопел, уткнувшись щекой в край пледа.

В магазине пахло резиной, дешевой кожей, картоном и влажной зимней одеждой. Вдоль стен стояли ряды сапог, ботинок, кроссовок с красными ценниками и табличками “скидка до 50 %”. Над кассой мигала лампа. Где-то в глубине продавщица с усталым лицом рассказывала другой покупательнице, что натуральной кожи за такие деньги, конечно, не бывает, но “носятся нормально, если по лужам не ходить”.

Жена мерила сапоги у зеркала.

Уже четвертую пару.

Михаил видел ее боковым зрением: пуховик расстегнут, волосы собраны кое-как, лицо злое от усталости и желания купить хоть что-то нормальное. Она поставила ногу на маленькую подставку и нахмурилась.

— Эти вроде ничего, — сказала она.

Он не ответил.

На экране журналист наклонился чуть ближе к нему, к Михаилу из видео.

— То есть вы утверждаете, что Николай Волков на самом деле ваш родственник?

Михаил в записи опустил глаза. Отличная пауза. Почти киношная. Не зря он перед ответом сделал вдох и сжал пальцы. Тогда ему казалось, что это от нервов. Сейчас выглядело так, будто он держится из последних сил.

— Я не хочу ничего утверждать без документов, — сказал он в видео. — Я не такой человек. Я просто хочу понять, почему мой отец исчез из жизни одних людей, потом появился у других, а потом вся эта история вдруг закончилась смертью и новой фамилией для мальчика, которого теперь весь мир знает как Волка.

Михаил поставил видео на паузу.

Снова посмотрел на свое лицо.

Не такой человек. Хорошо вышло.

Жена развернулась к нему.

— Миш, ты меня вообще слышишь?

— Слышу.

— Ну и?

— Что?

Она шумно выдохнула.

— Сапоги. Нормальные?

Он поднял глаза от телефона и посмотрел на ее ноги. Черные сапоги до середины икры, грубоватые, с широким голенищем. Вроде обычные. Вроде все такие одинаковые. Цена на коробке была неприятная, даже со скидкой.

— Нормальные, — сказал он.

— Тебе вообще все равно.

Раньше он бы огрызнулся. Или промолчал, чтобы не начинать. Сейчас даже это раздражение жены казалось ему каким-то мелким, далеким, почти смешным. Она стояла посреди дешевого магазина и думала о сапогах. А его лицо в эту минуту уже смотрели люди, которые еще вчера не знали, что он существует.

Он обновил страницу.

Просмотры выросли.

Сначала было чуть больше трех тысяч. Потом пять. Теперь уже почти восемь.

Он открыл комментарии.

“Если это правда, Волкову конец”.

“Команда молчит? Ну все понятно”.

“Слишком мутная история. Никогда не верила в его биографию”.

“Мужик выглядит обычным. Зачем ему врать?”

Михаил задержался на последнем комментарии и перечитал его два раза.

Зачем ему врать.

Вот именно.

Он почти усмехнулся, но сдержался. В магазине вокруг было слишком много людей, а ему вдруг не хотелось выглядеть глупо. Теперь он вообще стал внимательнее к тому, как выглядит со стороны. Несколько часов назад это не имело значения. Сидит мужик на пуфике, ждет жену, держит телефон. Таких тысячи. Никто не смотрит.

Но сейчас все было иначе.

Теперь, если бы кто-то узнал его лицо, мог бы подойти.

Спросить.

Снять.

Написать: “Видела того самого брата Волкова в обувном”.

От этой мысли у Михаила пересохло во рту.

Он быстро огляделся.

Никто на него не смотрел. Продавщица считала коробки у кассы. Какая-то женщина пыталась натянуть ботинок на полный подъем. Жена снова отвернулась к зеркалу и раздраженно поправляла голенище. Ребенок спал, открыв рот.

Все было как всегда.

Только Михаил уже не был прежним.

— Миш, — жена подошла ближе. — Я эти беру.

Он поставил видео на паузу и посмотрел на ценник.

— Может, другие посмотришь?

Ее лицо сразу изменилось.

— Ты серьезно?

— Ну дорого.

— Дорого? — она сказала это тихо, но так, что ребенок в коляске дернулся во сне. — Миша, я вторую зиму хожу в старых, у меня там подошва отходит. Я не прошу себе сапоги за тридцать тысяч. Это самый дешевый магазин, если ты не заметил.

Он сжал телефон в руке.

Раньше от таких разговоров внутри сразу появлялось привычное унижение. Сапоги, смесь, аренда, садик, кредитка. Вечный список того, на что не хватает. Вечное чувство, что он маленький, плохой, недомужик, который не может купить жене даже нормальную обувь без внутреннего подсчета.

Но сейчас это унижение вдруг не провалилось вниз, как обычно. Оно пошло вверх. В злость.

Не на нее даже.

На всех.

На эту лавку с дешевыми сапогами. На красные ценники. На продавщицу, которая делала вид, что не слушает. На Волкова, который мог одним рекламным контрактом купить весь этот магазин вместе с их жалкими коробками. На мать, которая всю жизнь молчала, будто правда принадлежала только ей. На отца, который бил, жил как хотел, умер как хотел, а после себя оставил не наследство, не фамильную силу, не уважение. Только эту грязную нитку, которую Михаил теперь вынужден был тянуть сам.

— Бери, — сказал он.

Жена моргнула.

— Что?

— Бери, говорю.

— А деньги?

— Я разберусь.

Она смотрела на него недоверчиво. Раньше она всегда так смотрела, когда он говорил “разберусь”. И правильно делала. Обычно это значило, что он что-нибудь придумает, потом не придумает, потом разозлится, потом все равно придется выкручиваться ей.

Но сегодня он сказал это иначе.

И она это услышала.

— Ты опять куда-то влез? — спросила она.

Михаил усмехнулся.

— Просто бери сапоги.

Она еще секунду смотрела на него, потом взяла коробку и пошла к кассе. Не поверила до конца, но спорить не стала. Ей слишком нужны были сапоги.

Экран телефона вдруг погас, унося с собой засмотренное до дыр интервью. Ему звонили.

Незнакомый номер.

Михаил посмотрел на экран и не сразу ответил. Сердце ударило сильнее. В горле стало сухо. На секунду ему даже показалось, что это они. Люди Волкова. Нашли. Сейчас начнут угрожать. Или предложат деньги. Или скажут, что он не понимает, с кем связался.

Жена подошла к нему с коробкой в руках.

— Я оплатила, — сказала она. — Только смотри, если потом опять начнется...

Она не договорила, потому что заметила его лицо.

Жена сглотнула.

— Миша, что ты сделал?

Михаил посмотрел на незнакомый номер, потом на жену.

Впервые за долгое время она смотрела на него не зло. Испуганно.

Он принял вызов.

— Михаил? Это канал “Бой без правил”. Видели ваш фрагмент. Вы можете сейчас выйти на короткое включение?

Михаил медленно выдохнул.

— Могу.